Содомцевъ въ отмѣнныхъ выраженіяхъ изъявилъ похвалу Юліи Богдановнѣ.
-- Вѣроятно, m-lle Вохина дѣвица безъ состоянія, -- замѣтилъ онъ,-- и, притомъ, вы въ Есентуки, онѣ -- въ Желѣзноводскъ; это очень удобно.-- И освѣдомился о Пленушкинѣ.
Богданъ Мемнонычъ насильственно разсмѣялся.
-- Капризы, капризы... Господинъ Пленушкинъ -- московскій и сынъ купца, но вотъ познакомились, говорятъ объ искусствѣ, о журналистикѣ... Нельзя же, знаете.
Содомцевъ значительно насупилъ лобъ.
-- И онъ богатъ, этотъ господинъ?-- спросилъ онъ.
-- О, да! Отецъ его извѣстный въ Москвѣ. Недавно я дисконтировалъ его вексель, и государственный банкъ съ величайшею готовностью,-- и продолжалъ, будто желая въ чемъ разувѣрить Содомцева:-- Я вамъ откровенно долженъ сказать: молодой человѣкъ нѣсколько легокъ... нѣсколько балуетъ Юлію... знаете, посылки эти, порученія... нѣсколько... un domestique... Я смотрю на это равнодушно. Но отчего же не позволить? Одна дочь и, притомъ, я вамъ скажу, у ней удивительное образованіе.
Юрій Константиновичъ снова и въ отмѣннѣйшихъ выраженіяхъ одобрилъ Юлію Богдановну.
Настала ночь. Въ окна вѣялъ свѣжій вѣтеръ, раздувая широкимъ парусомъ синія занавѣски. Тускло освѣщенный вагонъ мягко колыхался и вздрагивалъ. Содомцевъ, и Зиллоти спали. Изъ отдѣльнаго купэ долго еще доносился живой говоръ дѣвицъ и даже раза два сухой и короткій смѣхъ Юліи послышался оттуда, сопровождаемый громкимъ восклицаніемъ: "Oh, c'est un vrai lourdaud!" Но, наконецъ, и тамъ все смолкло. Молодой человѣкъ облокотился на окно и внимательно смотрѣлъ въ темную даль. Разбиралъ ли онъ что въ этой дали -- трудно сказать, но подъ стать къ ней, подъ стать къ ея сумраку и простору въ немъ бродили тихія и тоскливыя мысли. Новыя встрѣчи, новыя впечатлѣнія, предстоящій Кавказъ, недавнюю игру излишней нервности и преувеличеннаго самолюбія,-- все мало-по-малу забылъ онъ съ глазу на глазъ съ этою теплою ночью, съ этими высокими небесами, въ которыхъ ярко трепетали звѣзды, съ этою безмятежною тишиной, въ которую такъ странно и такъ кстати вторгался мѣрный, убаюкивающій гулъ поѣзда. Онъ думалъ о томъ, что былъ одинокъ, что вокругъ него точно пустота какая зіяла, за которой совершалась настоящая, недоступная ему жизнь, играя чуждыми красками. Онъ думалъ, отчего бы не переступить ему этой пустоты, отчего бы не вмѣшаться въ толпу, не стать въ ряду съ другими, не понести общихъ заботъ, общихъ печалей, общихъ смятеній жизни? Отчего бы? "Аль у сокола крылья связаны?" И онъ начиналъ припоминать свое прошлое, пережитые дни и дѣла, глубокое затишье, гдѣ плавно и глухо протекла его юность, вспоминалъ людей, оберегавшихъ эту юность, вносившихъ въ нее свои взгляды и понятія, и не могъ объяснить себѣ, точно ли связаны его крылья, да и есть ли они у него.
И странное чувство жалости къ самому себѣ шевельнулось въ немъ. Изъ своей глуши онъ, точно въ отвлеченіи, точно посторонними глазами, увидѣлъ себя въ этомъ вагонѣ, гдѣ такъ загадочно колеблется его тѣнь, на пути въ дальній край, бокъ-о-бокъ съ людьми чуждаго склада. И словно какой свѣтъ озарилъ передъ нимъ его печальную, уединенную безпріютность. Онъ точно очнулся... и ему захотѣлось плакать. Но онъ не заплакалъ, а, крѣпко стиснувъ голову, воскликнулъ: "Совершенно, совершенно одинъ!" и тотчасъ же прислушался въ испугѣ; въ вагонѣ спали; г-нъ Зиллоти трогательно и затѣйливо выводилъ пискливыя рулады; дыханіе Содомцева вырывалось съ внушительнымъ хрипомъ.