Потѣшались надъ нимъ и помѣщики, съ которыми по торговымъ своимъ дѣламъ онъ водилъ знакомство. Нѣкоторые изъ нихъ, хотя и съ трудомъ, но различали сущность его разсужденій: мысли и намеки тогдашней журналистики выражались въ этихъ разсужденіяхъ хотя и смутно, но съ большою настоятельностью, и, однако, ужасно смѣшилъ ихъ этотъ купчикъ, съ задоромъ заявляющій, что онъ "западникъ".
-- Можете себѣ вообразить: три пуда пера у меня купилъ и вдругъ: я, говоритъ, "западникъ". А? хорошъ западникъ? Любой городничій можетъ выпороть!
-- Нѣтъ-съ, воля ваша, но онъ презабавный! Вы знаете, гувернеръ у меня? Пьяница, изъ семинаристовъ, но что голова, могу похвастаться. Вотъ съ помощью сей головы сочинилъ я слѣдующій буффонадъ. Надо вамъ доложить, этотъ филозофъ у меня овчины скупаетъ ("Хи, хи, хи... Ха, ха, ха"). Ну, замѣчаньи въ маломъ такую прыть, я и говорю: вотъ, молъ, голубь, ты мой, человѣкъ ты тямкой, и я по твоимъ мудренымъ словесамъ тебѣ не подъ пару: отведи ты свою душу, побесѣдуй съ господиномъ учителемъ, а я, дурачекъ, васъ, умныхъ людей, слушать радъ ("Ха, ха, ха... хо, хо, хо. Охъ! оставь, Павелъ Иванычъ!"). Вѣдь, что же, я вамъ доложу, разбойники: душу у меня вымотали! За лѣкаремъ хотѣлъ посылать! Одинъ ковырнетъ словцо, другой еще лучше. "Абсолютъ выявляется въ феноменѣ,-- оретъ мѣщанишка,-- а феноменъ суть, слѣдственно абсолютъ тоже суть я! А коли ежели абсолютъ суть я"...
-- Врешь!-- хрипитъ мой бурсачище,-- онъ, знаете, здорово врѣзалъ: ты не суть абсолютъ, но суть "нуменъ". И пошло! Мало этого, одинъ говоритъ: романтисмъ, а другой ему Ломоносова тычетъ, Державина. Одинъ стихами начнетъ отчеканивать, другой ему на встрѣчу тоже стихи. Такъ и принужденъ былъ прекоротъ сдѣлать: баста, говорю, ребята, расходитесь по мѣстамъ, у меня отупѣніе мыслей произошло!
-- Ха, ха, ха! Хо, хо, хо! Хи, хи, хи!-- на всѣ лады раскатывались господа помѣщики, распуская животы, не въ мѣру нагруженные параднымъ обѣдомъ, и посасывая длиннѣйшіе чубуки.
Какимъ же чудомъ въ дикой и совершенно оголтѣлой жизни тогдашняго уѣзднаго купечества могъ возникнуть Григорій Шигаевъ? Ключъ къ этому чуду превосходно подбирали сами обыватели. "У нихъ ужь родъ такой непутевый,-- говаривали они,-- у нихъ и дѣдъ-то за цыфирь чорту душу продалъ, лишь бы ему въ цыфирь вникнуть!" Дѣло въ томъ, что торговые люди Шигаевы изстари хранили связи съ Воронежемъ, гдѣ еще Петръ Первый "ради великихъ государственныхъ нуждъ" раздвинулъ кромѣшную тьму первобытныхъ представленій, созывая служилыхъ. людей и указуя прежнимъ служилымъ людямъ и купечеству перспективы невиданныхъ дотолѣ дѣлъ и познаній. Петръ Первый умеръ; заботы послѣдующихъ правителей устремились на другія дѣла; Воронежъ хотя и почитался еще важнымъ мѣстомъ, хотя и строилъ плоскодонные баркасы по ордерамъ Миниха, но въ "просвѣтительномъ" отношеніи былъ забытъ и даже захудалъ. Тѣмъ не менѣе, свѣтъ, когда-то въ немъ объявившійся, какимъ-то чудомъ долго еще не угасалъ подъ напоромъ вновь восторжествовавшей дикости и съ грѣхомъ пополамъ сложившійся бытъ своеобразно носилъ въ себѣ зачатки реформаторскихъ построеній. Григорій Шигаевъ недаромъ имѣлъ въ числѣ своихъ книгъ книгу Юста Липсія Увѣщанія и приклады политическіе и На Аргеніи, Іоанна Барклая дискурсъ; эти рѣдкости, переведенныя въ царствованіе Петра Перваго, изстари хранились въ родѣ Шигаевыхъ. Отецъ Григорія, Пахомъ Шигаевъ, былъ нрава слабаго, а подъ старость и крѣпко испивалъ, но, все-таки, и онъ въ свое время читывалъ Живописца, восторгался одами Державина и таилъ въ укромныхъ уголкахъ своихъ лабазовъ списокъ княжнинскаго Вадима и опальную книгу Пнина, добытую за великія по тогдашнему времени деньги.
Въ то время въ глубину Россіи съ неимовѣрною медленностью достигало печатное слово. Въ столицахъ, напримѣръ, уже упрочилась слава Карамзина, возникала и укрѣплялась извѣстность Жуковскаго, возбуждалъ восторги Батюшковъ въ ограниченномъ кружкѣ тонкихъ любителей, подымалъ свою голову необузданный "романтизмъ", появились Русланъ и Людмила, а Пахомъ Шигаевъ такъ и застылъ на своей старинѣ. Тогда безпорядочныя волны бѣжавшаго сверху просвѣщенія начали покорять впечатлительную душу Григорія. Чего-чего не поглотилъ онъ, руководимый только случайностью и неимовѣрною жаждой чтенія! И захватывавшіе ужасы г-жи Рэдклифъ, и Душенька Богдановича, и Обольщенная Генріэта, и Бѣдная Лиза, и Исторія бѣдной Марьи, и слезливые романы Дюкре Дюмениля, и Путешествіе Пиѳагора, и неистовыя повѣсти Греча, Полеваго, Фанъ-Дима, Каменскаго, Булгарина, и словарь Плюшара, и балагуръ Благонамѣренный, и напыщенный Марлинскій, и безнравственный Кумъ, отъ котораго открещивался самъ Вольтеръ, и плѣнительная чертовщина Жуковскаго, и тяжеловатый Нарѣжный, и даже исторія Ролленя въ переводѣ блаженной памяти Тредьяковскаго,-- все вторгалось въ его пылкую голову, каждое на свой ладъ волнуя и перемѣщая вкусы. Потомъ вынырнулъ обворожительный баронъ Брамбеусъ и пріучилъ его заглядывать въ отдѣлъ "критики" попались и двѣ-три статейки рьянаго Телеграфа. Григорій отростилъ себѣ волосы, завивалъ ихъ по ночамъ на раскаленномъ гвоздѣ, началъ являть во взглядѣ "поэтическій экстазъ" и, покоряясь бѣсу вдохновенія, пріуготовилъ фунтовъ двадцать растопыренныхъ стиховъ Къ ней, Къ лунѣ, Къ призраку, къ А. Б. В. и А. Б. Г. И уже долго спустя, онъ недоброжелательно познакомился съ странною простотой Баратынскаго и Пушкина, прочиталъ съ снисходительнымъ смѣхомъ Вечера на хуторѣ близъ Диканьки и съ рѣшительнымъ пренебреженіемъ -- пѣсни своего земляка Кольцова.
Еще бы! Онъ тогда на-яву бредилъ звономъ и трескомъ новой знаменитости -- Бенедиктова; онъ тогда почиталъ патріотическія драмы Кукольника неизмѣримо выше Бориса Годунова; онъ тогда носился съ Мазепой Булгарина, ругалъ на чемъ свѣтъ стоитъ жарты Гоголя, хотя и мнилъ подражать Сорочинской ярмаркѣ, составляя пасквиль на судейскихъ дочерей (увы, это былъ, дѣйствительно, его пасквиль). Трудно вообразить себѣ, что за сумятица стояла тогда въ головѣ Григорія! И кудри, и сверхъестественный экстазъ, и блѣдная луна, и безплотная дѣва, и демоническій хохотъ, и кинжалъ, обагренный въ крови, и презрѣніе къ толпѣ, и нечеловѣческія страсти, и пламенныя упованія, красота, добро, любовь, правда,-- все совмѣщалось и перепутывалось между собою въ странномъ и затѣйливомъ сочетаніи.
Но благодѣтельный переворотъ не замедлилъ. На первый разъ попалась ему подъ руку статейка, совершенно уничтожавшая возвышеннаго барда Бенедиктова. Какъ взбѣсился Григорій отъ этой неожиданной дерзости! Какъ вскипѣлъ онъ! Съ какою стремительностью вышвырнулъ за окно несчастную книжку! Но прошло лѣто, наступила зима и на самое Рождество поѣхалъ онъ съ прикащикомъ на ярмарку въ Лебедянь. Обыкновенно бывало такъ, что прикащикъ безотлучно стоялъ у товара, велъ торговыя дѣла, хозяинъ же днемъ рыскалъ, изыскивая книжки, вывозимыя иногда на продажу вмѣстѣ съ прочимъ хламомъ изъ деревенскихъ усадьбъ, а ночью предавался чтенію. На этотъ разъ за 10 ф. балыка и 4 бутылки кашинской мадеры вымѣнялъ онъ нѣсколько дюжинъ разрозненныхъ московскихъ журналовъ и тутъ же на ярмаркѣ поглотилъ добрую половину. Перечиталъ "изящную словесность", перебралъ съ пятое на десятое сухаго Никодима Надоумко, съ наслажденіемъ повторилъ знакомыя статейки Полеваго и съ изумленіемъ, съ неожиданнымъ восторгомъ, со всею страстью пылкаго своего характера перечиталъ нѣсколько разъ подрядъ Литературныя мечтанія. Баронъ Брамбеусъ торжественно былъ свергнутъ!
Дома все было повторено; основательно, хотя и съ большимъ трудомъ, перебралъ онъ снова весь Телескопъ и единственную книжку туманнаго Наблюдателя, повторилъ тѣ изъ своихъ книгъ, которыя одобрялись въ этихъ журналахъ, но нить обрывалась въ его рукахъ и онъ не зналъ, гдѣ искать ея продолженія. Порылся онъ въ библіотекѣ своего покровителя Потебни, но тамъ были только французскія книжки, а изъ русскихъ все неподходящія, все такія, которыми пользовался уже Шигаевъ, да ненавистная уже ему теперь рыхлая, наглая, глумливая Библіотека для Чтенія. Выписывать? Во-первыхъ, онъ не зналъ, что выписывать, а, во-вторыхъ, и при жизни отца, и долго спустя послѣ его смерти (старикъ умеръ въ 1842 г.), онъ не рѣшался на такой смѣлый шагъ. Дѣло въ томъ, что получать съ почты, "у всѣхъ на глазахъ" не что-либо дѣльное, а какія-то книжки -- считалось обстоятельствомъ неслыханнымъ въ тогдашнемъ купеческомъ быту уѣзднаго городка и, помимо всего прочаго, могло рѣшительно подорвать коммерческій кредитъ.