Но вотъ въ старомъ нумерѣ Пчелки, опять-таки случайно забредшемъ въ руки Шигаева,-- газетъ онъ не получалъ и не любилъ ихъ,-- посреди брани и шутовскихъ глумленій по адресу Отечественныхъ Записокъ попался ему отрывокъ изъ критической статьи, унизанный вопросительными и восклицательными знаками; и въ мигъ сообразилъ Григорій Пахомычъ, что "тутъ будто бы сходитъ на московское", а сообразивъ, презрѣлъ свое малодушіе и, какъ уже сказано, сразу выписалъ журналъ съ 40 года ( Пчелка именно была отъ этого года) и написалъ Ѳ. В. Булгарину ругательное письмо за подписью Деллетантъ.
Необходимо теперь присовокупить, что въ помѣщичьей средѣ были люди и расположенные къ Шигаеву, серьезно вступавшіе съ нимъ въ споры и даже заводившіе философическую переписку, гдѣ вопросы о душѣ, о бытіи и небытіи, о субстанціи и абсолютѣ перемѣшивались съ переговорами о салѣ и о конскихъ шкурахъ. Въ огромной области, состоящей изъ трехъ уѣздовъ, таковыхъ насчитывалось: сначала одинъ лейтенантъ въ отставкѣ Потебня, а къ концу сороковыхъ годовъ -- и неслужащій дворянинъ Ипполитъ Говорухинъ.
Ѳеофанъ Потебня былъ старый человѣкъ. Онъ служилъ еще подъ начальствомъ адмирала Сенявина и хорошо помнилъ времена Екатерины; помнилъ "пугачевщину", во время которой его отецъ былъ торжественно удавленъ на колодезномъ журавцѣ, а мать, переодѣтая крестьянкой, притаилась во ржи и спаслась. Закатъ Сѣверной Семирамиды засталъ его хотя и въ молодыхъ еще лѣтахъ, но уже съ абшидомъ и раздраженнаго служебными неудачами. И за то онъ питалъ непонятную склонность къ Павлу Первому. Онъ и Вольтера не могъ терпѣть за его переписку съ Екатериной. И, вмѣстѣ съ тѣмъ, превозносилъ Ламетри и барона Гольбаха. Россійскую литературу презиралъ онъ основательно, говорилъ, что предпочитаетъ подлинникъ "малограмотному перекладу", называлъ "индѣйскимъ пѣтухомъ" Державина, позднѣйшихъ писателей не зналъ даже и по именамъ, но для забавы приказывалъ крѣпостному своему чтецу покупать у разнощиковъ романы и выписывать журналъ, считая это обязанностью россійскаго дворянина. Шигаева онъ любилъ, но, внушая ему съ юныхъ лѣтъ правила "аѳеизма", руки, однако же, не подавалъ, не говорилъ "вы" и за столъ съ собой не саживалъ. Былъ благодушный и попечительный помѣщикъ, не присутствовалъ на тѣлесныхъ истязаніяхъ, никогда не дрался, но, несмотря на свою дряхлость, имѣлъ цѣлую галлерею картинъ невѣроятно распутнаго содержанія и обширный гаремъ изъ крѣпостныхъ. И немудрено: крошечные томики иллюстрированнаго маркиза де-Сада, переплетенные въ желтую кожу, хранились у него рядомъ съ Гольбахомъ и съ Contrat Social Жанъ-Жака Руссо.
Молодой Говорухинъ былъ помѣщикомъ совершенно иной закваски. Отъ всякихъ попеченій надъ своими крестьянами онъ уклонялся съ очень послѣдовательною стыдливостью. Замѣнивъ въ своей воронежской деревнѣ "яремъ старинной барщины оброкомъ легкимъ", онъ этимъ и ограничился. Въ усадьбѣ владычествовалъ у него "земскій" убогій старикъ, искалѣченный еще дѣдомъ Говорухина "за упущеніе краснаго звѣря". Но и этой безобидной развалинѣ онъ строго-на-строго наказывалъ мужиковъ не тѣснить и бразды отнюдь не натягивать. Среди крестьянъ ходилъ, однако же, слухъ, что ихъ баринъ мягокъ не спроста: въ крѣпость ихъ взяли всѣми неправдами; прадѣдъ Говорухина былъ воеводой и селилъ на своихъ земляхъ вольныхъ людей, которымъ по суду выходило идти за разныя провинности въ Сибирь. Впрочемъ, они были имъ довольны и ходоковъ разыскивать волю съ самаго его управленія къ батюшкѣ-царю не посылали,-- все, чего могъ достигнуть яростный почитатель Фурье и Пьера Леру. Съ Шигаевымъ онъ держалъ себя на равной ногѣ и добросовѣстно старался насадить въ немъ правила либерализма. Въ теоріи эти правила были весьма туманны, можетъ быть, и потому, что самъ Говорухинъ нѣсколько путался, перелагая ихъ на удобопонятный языкъ; но за то онъ просвѣщалъ Шигаева насчетъ дѣйствительнаго смысла различныхъ событій, о которыхъ въ тогдашнемъ захолустьи имѣли самое превратное понятіе. Отъ него перваго Шигаевъ узналъ имя Бѣлинскаго, отъ него узналъ о приватныхъ занятіяхъ Ѳадѣя Булгарина, о картофельныхъ бунтахъ и военныхъ поселеніяхъ, о смерти Пушкина, "затравленнаго" золотою молодежью съ попущенія "голубаго графа", о ссылкѣ Надеждина въ Усть-Сысольскъ, о мнимомъ сумасшествіи Чаадаева, о подвигахъ А. И. Красовскаго, о петрашевцахъ, о братствѣ "Кирилла и Меѳеодія", о вечеринкѣ, за которую поплатился Герценъ съ товарищами, и т. д., и т. д. Отъ него-же впослѣдствіи получалъ онъ замызганные листочки Колокола и книжки Полярной Звѣзды.
Всѣ эти разговоры и сообщенія крѣпко западали въ душу "купца третьей гильдіи". И вотъ сквозь затѣйливую паутину старыхъ и новыхъ философическихъ построеній въ немъ явственно и непреодолимо стали пробиваться свободолюбивыя вожделѣнія. Онъ мечталъ объ освобожденіи крестьянъ, о широкомъ просвѣщеніи, о томъ, чтобы была надѣта узда на городничихъ, чтобы отошли въ область преданій розги и плети. Но эти мечты свои онъ выкладывалъ съ великою осторожностью. И обыкновенно добродушный Потебня кратко опровергалъ ихъ, называя "химерой" (онъ, впрочемъ, скоро умеръ внезапною и загадочною смертью), а Говорухинъ одобрялъ и подтверждалъ; и вдвоемъ съ нимъ они сладостно смаковали грядущія прелести гражданственности и подавляющаго изобилія всякихъ благъ, имѣющихъ быть на Руси. Тьма, окрестъ стоящая, не повергала ихъ въ уныніе и, несмотря на свои зловѣщія эволюціи, все-таки, казалась имъ тьмою преходящей.
IV.
Когда наступили шестидесятые годы, когда помѣщикъ Говорухинъ, вызванный въ Петербургъ въ качествѣ представителя "меньшинства", возвратился вспять мировымъ посредникомъ, когда въ самую вопіющую глушь стали достигать слухи о новыхъ правительственныхъ предпріятіяхъ, странно сходившихся съ тѣми самыми разсужденіями Григорія Шигаева, надъ которыми въ былое время "помирали со смѣху" простодушные обыватели, любопытное превращеніе совершилось въ ихъ мнѣніяхъ. Внезапно "французъ" прослылъ умникомъ и, главное, человѣкомъ себѣ на умѣ. Все еще недоумѣвая въ глубинѣ души, его стали почитать и едва не гордиться имъ. Это было курьезное примиреніе притаившагося холопства съ явленіемъ дикимъ и непріятнымъ, но которому явно мирволила сама власть.
Посмѣлѣлъ и Шигаевъ. Скинулъ длиннополый сюртукъ; завелъ круглую шляпу; началъ употреблять скоромное въ среду и пятницу (хотя къ обѣднѣ продолжалъ ходить попрежнему, а также ѣлъ въ установленные дни пироги и посѣщалъ баню); игралъ съ гг. помѣщиками въ преферансъ; не стѣсняясь, трубилъ о порокахъ властителей, восходя даже до министровъ; завелъ нѣсколько знакомствъ съ людьми новыми и либеральными; напропалую проводилъ свои дни въ разговорахъ съ ними, почерпая матеріалъ изъ книжекъ и журналовъ. Въ этомъ послѣднемъ отношеніи онъ долго испытывалъ чувство обжоры, внезапно окруженнаго неслыханными яствами, и долго не зналъ, какой журналъ ему выписать. Заглянетъ ли въ Современникъ или Русскій Вѣстникъ, развернетъ ли Отечественныя Записки или Русское Слово, всюду пишутъ такъ, что и не оторвешься, и удивительное свободомысліе насквозь просачиваетъ всѣ страницы. Но, однако, по долгомъ совѣщаніи съ заѣзжимъ изъ Петербурга студентомъ, онъ остановился на журналѣ Благосвѣтлова и съ тѣхъ поръ трогательно слѣдовалъ за тѣмъ, кто, по его мнѣнію, изрекалъ послѣднее слово.
Между тѣмъ, наступало время, когда Григорію Пахомычу предлежало съ удивительною быстротой возстановить свою старую репутацію. Городъ удостоился реформы. Открылось самоуправленіе. Обыватели, ни мало не замедливъ, избрали въ головы Шигаева. И вотъ тутъ-то, говоря ихъ словами, и произошла "осѣчка". Хозяйство новый голова разумѣлъ плохо; сухія подробности обыденныхъ городскихъ дѣлъ были ему чужды; въ статьяхъ и приложеніяхъ Положен ія онъ путался; ладить съ исправникомъ не умѣлъ и склоненъ былъ по старой памяти почитать его взяточникомъ (явный анахронизмъ!); но за то ни одного засѣданія думы не пропускалъ безъ того, чтобы не излиться въ высокопарныхъ выраженіяхъ; говорилъ "о преуспѣяніи гражданскихъ порядковъ и о насажденіи такихъ учрежденій, чтобы способствовали оному преуспѣянію"; говорилъ о необходимости "общественнаго банка для расширенія процессовъ обмѣна и для способствованія народному благосостоянію"; говорилъ объ открытіи женской гимназіи, "чтобы въ нашемъ быту женщина была подвержена эмансипаціи и была своимъ дѣтямъ настоящая мать"; говорилъ, чтобы завести воскресную школу, библіотеку, ремесленное училище, "ибо невѣжество притупляетъ естественную природу дарованій и способствуетъ суевѣріямъ и рабскимъ чувствіямъ",-- однимъ словомъ, говорилъ "неподобныя рѣчи", какъ съ прежнею язвительностью отзывались о немъ вновь начинавшіе коснѣть обыватели. Изъ всѣхъ его предложеній выгорѣло лишь одно: городской банкъ (и какъ же потомъ онъ проклиналъ себя за него!) да школу для дѣвочекъ открыли, благодаря вмѣшательству какихъ-то постороннихъ филантроповъ. Всѣ остальныя его проповѣди праздно потревожили пространство и только насмѣшили обывателей.
-- Нонѣ мы надъ французомъ животики надорвали!-- возвращаясь изъ думы, разсказывалъ тотъ же самый Петровичъ, теперь уже гласный отъ гражданъ перваго разряда.-- Удумалъ накупить книжекъ и чтобы былъ приставленъ къ ефтимъ книжкамъ человѣкъ... и, какъ кто пожелаетъ, давалъ бы читать эфти книжки. А за все за это триста цѣлковыхъ... Умора!