И аккуратные сюртуки въ глянцевитыхъ сапогахъ, драповые пиджаки въ штиблетахъ, ловкія моднаго покроя визитки также радостно гоготали надъ французомъ, какъ и длинныя чуйки тому назадъ лѣтъ тридцать.
Немного спустя, къ новому Положенію быстро пріобыкли люди ловкіе, подлиннаго обывательскаго склада. Имъ, поприглядѣвшись, ничего не стоило "смять" и спутать Шигаева, уличить его въ незнаніи самыхъ простыхъ вещей и, въ концѣ-концовъ, приписать ему растрату какихъ-то суммъ, невѣдомо у кого хранившихся и неизвѣстно кому принадлежащихъ. Огорченный Шигаевъ, разумѣется, подалъ въ отставку, уступивъ, такимъ образомъ, мѣсто дружной шайкѣ ловкачей, связанныхъ узами родства и впослѣдствіи великолѣпно обработавшихъ городской банкъ и опустошившихъ обывательскіе карманы.
Вмѣстѣ съ отставкой, въ торговыхъ дѣлахъ Шигаева проявилась большая неурядица. Во-первыхъ, умеръ его старый прикащикъ, воротила всѣхъ дѣлъ и честнѣйшая душа, до самозабвенія преданный хозяйскимъ интересамъ; во-вторыхъ, самъ Григорій Пахомычъ, разлакомленный преферансомъ и либеральными разговорами, ослабъ къ дѣлу и поопустился. Затѣмъ ни онъ, ни его прикащики не съумѣли приспособиться къ новому складу экономическаго быта, не съумѣли уловить новыхъ запросовъ, новыхъ "отношеній обмѣна и непредвидѣнныхъ колебаній рынка", выражаясь языкомъ Григорія Пахомыча, усердно вникавшаго въ мудреные термины политико-экономическихъ статеекъ, наводнявшихъ тогдашніе журналы. Обильно хлынувшій банковый кредитъ расплодилъ шаткія и рискованныя предпріятія; солидное шигаевское дѣло и отъ нихъ пострадало, будучи не въ силахъ бороться съ шальною конкурренціей. Пришлось прекратить торговлю, распродать лабазы и другія постройки, за исключеніемъ дома, поступившаго въ часть дѣвицы Маланьи, сестры Григорія Пахомыча, и переѣхать съ сыномъ въ давно уже отстроенную Шукавку.
Къ тому времени мать Максима умерла,-- со злости, какъ увѣрялъ Григорій Пахомычъ, -- и хуторскій ихъ бытъ сложился на холостую ногу. Домомъ заправляла смуглая солдатка Митродора, которая никакъ не могла побѣлѣть и нагулять жиру на сладкихъ харчахъ хозяйской "сударки"; "посѣвною частью" руководилъ прикащикъ изъ мѣщанъ, удивительный плутъ и удивительно учтивый человѣкъ Илья Евсѣичъ. Отецъ же съ сыномъ шли каждый по своей стезѣ. Отецъ съ чувствомъ необыкновеннаго сладострастія распаковывалъ новыя книжки и медлительно разрѣзалъ ихъ, прочитывая то, что казалось особенно "забористымъ", часто ѣздилъ въ городъ, гдѣ состоялъ членомъ клуба, игралъ въ карты, безъ умолку говорилъ. Трудно рѣшить, почему, въ противность прежнимъ мечтаніямъ Григорія Пахомыча, Максимъ не попалъ въ гимназію и остался вкушать сладости безпорядочнаго домашняго воспитанія. На первый разъ произошло это оттого, что покойная его мать только о томъ и мечтала, "какъ бы произвести Максимушку въ благородные" (весь свой вѣкъ она злобилась и роптала на судьбу, связавшую ее "съ купчишкой"), а отецъ въ пику ей не хотѣлъ того; затѣмъ случился недосугъ; затѣмъ старый пріятель Говорухинъ вызвался взять Максима къ себѣ и совокупно съ дѣтьми своими дать ему образованіе, свободное отъ ненавистнаго классицизма. И дѣйствительно, въ теченіе съ небольшимъ двухъ лѣтъ мальчикъ одолѣлъ русскую грамоту, усвоилъ начатки географіи и ариѳметики, научился слагать простыя французскія фразы, хотя произношеніемъ Господь его и обидѣлъ, понялъ, отчего изъ горячей воды дѣлается паръ и почему масло въ водѣ не тонетъ. Но подоспѣвшіе порядки, -- кислые плоды благоуханнаго цвѣтенія,-- выкурили Говорухина изъ его гнѣзда и онъ со всею семьей перебрался въ столицу, гдѣ, на соблазнѣ и искушеніе всѣхъ свободномыслящихъ дворянъ, уже испекался желѣзнодорожный пирогъ и оклады министерства юстиціи и департамента неокладныхъ сборовъ возвышались до размѣровъ соблазнительныхъ. Максимъ возвратился въ Шукавку. Отцу это было наруку. Во время, свободное отъ занятій,-- отъ пульки въ преферансъ или отъ стуколки, тогда уже водворенной,-- ему было любо, разрѣзая вновь пріобрѣтенную книжку или только что полученный журналъ, расточать по ихъ поводу слова, насыщенныя гражданскою скорбью,-- расточать, имѣя въ виду не голыя стѣны и не Митродору, невмѣняемую по этой части, а живое существо, плоть отъ плоти своей. Кромѣ того, онъ считалъ это довершеніемъ воспитанія.
И мальчикъ вырасталъ въ странной, бездѣятельной, фразистой обстановкѣ. Едва не съ восьми лѣтъ онъ получилъ неограниченный доступъ къ книгамъ, и воображеніе его было заткано цѣлою сѣтью яркихъ образовъ и фантастическихъ представленій. Онъ поочереди мечталъ видѣть себя то великимъ полководцемъ, покоряющимъ міръ, начитавшись исторіи Наполеона съ картинками Гораса Верне; то великодушнымъ разбойникомъ на манеръ Кирджали или Дубровскаго; то таинственнымъ и своенравнымъ богачемъ подобно графу Монте-Кристо; то удалымъ запорожцемъ вродѣ Тараса Бульбы. Дикая глушь заброшеннаго гумна часто видала, какъ онъ, съ пламеннымъ лицомъ и съ деревянною саблей въ рукахъ, бросался въ высокую крапиву и нещадно рубилъ ее. Это неустрашимый д'Артаньянъ обрабатывалъ "фрондеровъ" или красавецъ Амалатъ-Бекъ сражался съ русскими. Крутой степной курганъ изображалъ иногда городъ Дубно въ его безконечной эпопеѣ, и какъ же загаралось маленькое сердце воображаемаго "Остапа", когда, истребивши цѣлые полки лопуховъ и колючаго татарника,-- регименты польскихъ уланъ и жолнеровъ,-- красный и вспотѣвшій, влеталъ онъ на возвышенность и кричалъ: "Ратуйте, панове-братья!" -- и синяя даль разверзалась передъ нимъ, покорно безмолвствуя. Иногда же курганъ становился островомъ св. Елены. Максимъ воображалъ передъ собой длиннаго, какъ глисту, и зеленаго Гудсонъ-Лова и, скрестивши на груди руки, съ горькимъ достоинствомъ восклицалъ: "Сэръ! исторія заклеймитъ ваши жестокости" -- и въ виду жаворонковъ, неподвижно трепетавшихъ въ сіяющемъ небѣ, въ виду захватывающаго духъ стеннаго простора и стройныхъ церковныхъ колоколенъ, разбросанныхъ въ отдаленьи, -- гордо приподнявъ голову, шелъ писать съ г. Монтолономъ свои мемуары. Это былъ послѣдовательный рядъ фантазій, сумасбродныхъ и восхитительныхъ.
Дальше наступила пора неопредѣленныхъ ощущеній. Появились робкіе и тоскливые порывы, зажглось едва замѣтнымъ пламенемъ желаніе, сладко и томительно волнуя молодую душу. И степь, и заря, и тихій лѣтній вечеръ съ вьющимися ласточками и съ внушительнымъ жужжаніемъ жука, и золотистые просвѣты въ темной рощѣ, и звонкая соловьиная пѣсня въ особыхъ краскахъ и въ особомъ сочетаніи предстали предъ нимъ; во всемъ засквозила тайная и задумчивая прелесть и какая-то оживотворяющая теплота разлилась повсюду.
Но и на эту пору безпредметной любви не замедлила налечь властительная литературная окраска. Лермонтовская Бэла вытѣсняла пушкинскую Татьяну изъ воспаленнаго Максимова сердца, тургеневская Зинаида колебала владычество Бэлы. И только мало-по-малу въ головѣ юноши начиналъ слагаться свой образъ женщины, плѣнительный и дразнящій; образъ этотъ уже не походилъ на какую-нибудь литературную героиню: очертанія его были измѣнчивы и разсѣевались словно тонкій утренній туманъ подъ внезапными лучами пышно восходящаго лѣтняго солнца, но, тѣмъ не менѣе, въ немъ трепетала несомнѣнная жизнь и настраивала ожиданія Максима на высокій ладъ. И, разумѣется, ничего похожаго на него Максимъ не находилъ вокругъ: бабы и дѣвки вовсе не соотвѣтствовали его мечтаніямъ; женщины другаго быта были ему недоступны по причинѣ чрезмѣрной его дикости и необыкновенной боязни передъ ними, да и мало ихъ было въ уѣздной глуши.
Такъ онъ застылъ въ этой наружной дикости, до конца тая въ нѣдрахъ своего существа пылкое и стыдливое влеченіе къ "настоящей" женщинѣ.
Уединенная жизнь въ глухой Шукавкѣ да "на графской степи", гдѣ у нихъ была земля на арендѣ, вѣчныя книги, отсутствіе общества и всякаго товарищества образовали изъ Максима неловкаго и угловатаго человѣка. Двѣ-три дѣловыхъ поѣздки въ Москву не могли измѣнить этого.
-- Ты у меня, батюшка, кикимора какая-то!-- съ сокрушеніемъ говаривала ему тетка Маланья Пахомовна, къ которой онъ заѣзжалъ иногда по дорогѣ изъ хутора въ Шукавку.