Между тѣмъ, за романами пошли книги иного склада. И вотъ, когда пылкая проповѣдь Писарева и другихъ публицистовъ вторглась въ сознаніе Максима, когда явились переложенные на упрощенный ладъ и Бокль, и Огюстъ Контъ, и Дарвинъ, и Лассаль,-- все больше заднимъ числомъ и въ безпорядочномъ сочетаніи,-- Максимъ не то, чтобы ошалѣлъ, но какъ-то расплылся и жестоко затосковалъ. Онъ то пытался писать стихи съ непремѣнною гражданскою скорбью, то принимался сочинять разсужденіе О соціальной республикѣ, гдѣ каждому республиканцу причиталось бы согласно его трудамъ, то сладостно помышлялъ о самоубійствѣ, отпѣвалъ "погибшую" свою молодость, плакался на отца, рвался въ даль, въ столицы, въ Петербургъ, гдѣ, казалось ему, не было конца ослѣпительнымъ перспективамъ и плодотворному сіянію, исходящему отъ просвѣщенныхъ мужей.
Какъ нарочно, эта мучительная пора въ жизни молодаго Шигаева совпала съ лихою зимой. Онъ жилъ одинъ на хуторѣ, гдѣ въ то время кормились гурты. На дворѣ безпрестанно рыдали вьюги, заметая сугробами пустынное степное жилье. По ночамъ отчаянно выли и рвались на лязгающихъ цѣпяхъ собаки, отвѣчая голодному завыванью волковъ, бродящихъ вкругъ околицы. Ясные дни ужасали своимъ холоднымъ блескомъ и тѣмъ по истинѣ мертвымъ безмолвіемъ, въ которое погружалась тогда снѣжная степь.
Но лѣтомъ, -- лѣтомъ Шукавка такъ была тиха, такъ кротко и любовно склонялось надъ ней теплое синее небо, такъ умиротворялись всякія тревоги пространнымъ видомъ ея полей и ласковымъ лепетомъ липъ и березъ тѣнистой рощи, такъ вкрадчиво пѣли соловьи и, вмѣстѣ съ тѣмъ, такъ хороша и статна была Грушка; племянница Митродоры, что Максимъ снова возникалъ духомъ и снова мирился съ своимъ положеніемъ; и снова жизнь проходила передъ нимъ въ своеобразномъ, неправдоподобномъ освѣщеніи.
Тѣмъ временемъ Григорій Пахомычъ сталъ прихварывать, началъ желтѣть, хирѣть, жаловаться на "колотье подъ ложечкой". Долго обходился онъ съ помощью Митродоры, которая, засучивъ по локоть руки, облѣпляла его горчишниками, оттирала шерстяными чулками, но потомъ явились доктора, рецепты, микстуры, порошки, пожиманія рукъ съ затиснутою въ кулакѣ кредиткой. Старикъ упалъ духомъ; читалъ по секрету отъ сына проповѣди Филарета и творенія св. отцовъ; пересталъ интересоваться книгами; остылъ къ либеральнымъ бесѣдамъ; иногда же ругался съ видомъ неизъяснимаго изступленія; щипалъ и толкалъ Митродору; проклиналъ весь свѣтъ вкупѣ со всякими благими начинаніями; утверждалъ, что Россія только и жаждетъ новаго Аракчеева, который вымелъ бы всю эту... Онъ не доканчивалъ, встрѣчая упорный взглядъ сына, но за то начиналъ жалобно хныкать и причитать, что человѣчество со всѣми упованіями своими достойно подлой, зловонной ямы, что ничего оно не придумало и ничему со временъ Каина и Авеля не научилось. И Максимъ уже понималъ, что старикъ подразумѣваетъ здѣсь и Митродору, пересушившую ему котлетку, и книгопродавца Вольфа, не сдѣлавшаго 20 процентовъ скидки, и убытокъ отъ гуртовъ, и Илью Евсѣича, продешевившаго на овсѣ, и дрянное тявканье россійскаго прогресса, смѣнившее побѣдоносный гулъ памятныхъ старику шестидесятыхъ годовъ, и, больше всего, докторовъ, безсильныхъ совладать съ его болѣзнью.
И точно, болѣзнь двигалась неслышными, предательски медленными, но роковыми шагами. Явились острыя боли, пронизывающія насквозь, какъ стрѣла; явился нестерпимый зудъ во всемъ тѣлѣ; усилилась и упорно держалась рѣзко выраженная желтуха. И, наконецъ, одинъ изъ докторовъ увелъ Максима въ дальнюю аллею сада и рѣшительно заявилъ ему, что надежды нѣтъ.
Не забыть Максиму этого заявленія! Словно какая бездна разверзлась передъ нимъ, враждебно зіяя и переполняя всю его душу нестерпимымъ чувствомъ ужаса; все похолодѣло въ немъ и мучительно сжалось. И тогда только онъ понялъ во всей силѣ, какъ любилъ отца и какія крѣпи связывали все его существованіе съ этимъ "болтуномъ", съ этимъ "нытикомъ", какъ иногда называлъ онъ его въ порывѣ раздраженія.
А въ тонъ и гармонію съ внутреннимъ холодомъ, обнимавшимъ Максима, грустно и томительно умирала природа. Липы и березы опали; голыя поля простирались печально; въ бѣлесоватомъ небѣ съ жалобнымъ крикомъ тянулись запоздавшіе журавли; тоскливый вѣтеръ визжалъ въ деревьяхъ, непріятно сквозящихъ; высокій старый дубъ сиротливо стоялъ надъ сморщеннымъ прудомъ, медлительно роняя въ него свои послѣдніе, рыжіе, подернутые болѣзненнымъ багрянцемъ листья.
Наступило тягостное время. Снова, какъ и въ ту памятную для молодаго Шигаева зиму, заголосили безпрестанныя вьюги и крутые сугробы отрѣзали усадьбу отъ всего міра. Въ низенькихъ комнатахъ, бывало, заваленныхъ книгами, теперь поселилось уныніе. Вмѣсто свободныхъ рѣчей и однообразнаго шелеста печатной бумаги подъ руками отца или сына, слышался мѣрный стукъ маятника, печально отбивающаго тактъ, скрипѣли ставни подъ напоромъ буйной погоды, да завывалъ въ трубѣ вѣтеръ. Изсохъ, сморщился, истерзался Григорій Пахомычъ. По цѣлымъ часамъ лежалъ онъ недвижимо на широкой двуспальной кровати краснаго дерева и точно прислушивался къ чему-то, точно слѣдилъ за постепеннымъ ходомъ внутренняго разложенія, за ослабленіемъ мысли. Иногда же начиналъ шептать, бормотать невнятныя слова. Максимъ быстро подходилъ къ кровати, наклонялся, прислушивался, пересмягшія губы больнаго слабо шевелились, по лицу, точно выкрашенному охрой, пробѣгала легкая судорога.
-- Вы звали, папенька?-- тихо спрашивалъ Максимъ.
-- Нѣтъ, дѣточка, это я такъ, -- отзывался больной, медленно размыкая слезящіеся глаза,-- вспомнилъ я кое-что. Старину свою вспомянулъ. А? Максимушка? Жизнь-то какъ пробѣжала? Неужто, подлинно, садъ она заглохшій, какъ у Шекспира сказано? Садъ! Репьевъ-то, репьевъ-то сколько въ нашемъ русскомъ саду. Расчистить бы, искоренить бы!-- И послѣ краткаго молчанія вдругъ странно оживлялся и говорилъ скоро и тревожно:-- Тлѣнность, суета! "Умъ нашъ не шагаетъ міра за границу!" Ничего не доказано, ничего неизвѣстно! Брось, Максимушка, брось, прилѣпляйся къ людямъ. Ахъ, сколь трудно отъ людей отбиваться!-- И, немного спустя, разражался громкими стонами.