Наступали взрывы отчаянія, страха и слезъ, богохульнаго ропота и злобнаго ожесточенія, боязливой покорности и тоски. Голова мутилась у Максима. Что дѣлать? За что взяться? Куда броситься за помощью? Сердце его истекало кровью отъ несказанной жалости. Нужны были усилія, чтобы самому сдержать отчаянные крики. И онъ выбѣгалъ на крыльцо, подставлялъ въ упоръ морозному вѣтру воспаленное лицо свое и съ застывшими слезами, съ голосомъ, охрипшимъ отъ заглушенныхъ рыданій, возвращался.
-- Максимушка!-- подзывалъ его робкій и дрожащій голосъ отца,-- аль намъ за знахаркой послать въ Долгушу? аль ужь не надо докторовъ-то? Можетъ, и полегчаетъ, можетъ, мнѣ и отлегнетъ отъ знахарки-то, а? Вотъ и Митродора говоритъ... Такъ ты говоришь, дюже помогаетъ, Митродорушка?
-- Да чегожь, коли сомовскаго дьякона съ смертной постели подняла! Что-жь не помогаетъ!-- отвѣтствовала Митродора, сурово сдвигая свои косматыя брови.
-- Вона! такъ какъ, Максимушка? Помнишь, милушка, Гамлетъ-то, принцъ датскій: "есть много на свѣтѣ, пріятель Горацій"... а?
И на Максима обращались глаза, безпомощные, испытующіе, будто вымаливающіе пощады,-- глаза человѣка, мучительно сознающаго приближеніе смерти.
Въ ночь подъ Крещенье Григорій Пахомычъ умеръ на рукахъ знахарки изъ Долгуши и Максимъ сначала переѣхалъ въ городъ къ теткѣ, потомъ на хуторъ. Все существо его было потрясено и несказанная тоска ходила за нимъ слѣдомъ. Докторъ, угадавшій болѣзнь отца, посылалъ его на Кавказъ, совѣтовалъ пожить въ Кисловодскѣ, предписывалъ развлеченія.
-- Въ нашемъ волчьемъ углу и безъ причины заболѣешь,-- говорилъ онъ, злобно сжимая зубы и вспоминая при этомъ безконечную войну свою съ предсѣдателемъ земской управы,-- тамъ хоть людей настоящихъ увидите, не папуасовъ!
Максимъ сначала отмахивался съ какимъ-то испугомъ, ссылался на запутанныя дѣла, на хозяйство, но кончилъ тѣмъ, что самъ прилѣпился къ этой мысли, заказалъ жидку Шехтеру новую пару платья, купилъ чемоданъ, упросилъ тетушку навѣщать Шукавку и хуторъ и, съ грѣхомъ пополамъ, дождавшись начала покоса, уѣхалъ въ Кисловодскъ.
-- Ступай, опамятуйся на людяхъ!-- благословила его тетушка и съ обычною своею суровостью добавила, украдкой смахивая непослушную слезинку:-- Больно ужь вы передъ часомъ-то смертнымъ жидки, погляжу я на васъ.