-- Ого! Ну, постойте, я вамъ серьезно скажу: женой я быть не могу и не хочу. Эхъ, да вы развѣ не увидали сразу, что я не гожусь въ самки? Любовницей быть тоже не хочу: и гадокъ вы мнѣ, и боюсь по стопамъ "мамаши" пойти. Роговъ-то, роговъ-то сколько бы я вамъ приставила! Ну, довольно. Простимся, поцѣлуемся, вамъ направо, мнѣ налѣво: къ козлищамъ! Вы, вѣдь, очень любите цѣловаться, Максъ! сколько глумливой насмѣшки прозвучало въ этомъ словѣ, прежде такъ миломъ для Шигаева.
-- Оставьте-съ,-- глухо повторилъ онъ.
Затѣмъ машинально поднялся, помогъ ей сѣсть на сѣдло, и ужь когда она отъѣхала на нѣсколько шаговъ, съ несказанною злобой, съ какимъ-то скрежетомъ зубовнымъ и съ бѣшено сжатыми кулаками пустилъ ей въ догонку грубое, мужицкое ругательство.
Она не повернула головы.
И онъ остался одинъ, попрежнему, одинъ. И опять показалось ему, что жизнь проходитъ мимо, но теперь жизнь не влекла его въ себѣ. Въ ея суетливомъ движеніи, въ ея наружномъ блескѣ и нарядной измѣнчивости, во всей этой смѣнѣ лицъ, развлеченій, умной и глупой болтовни, тонкихъ ощущеній, лѣнивой распущенности и фальшивыхъ разочарованій ему чудился теперь нестерпимый запахъ разложенія. И въ высшей мѣрѣ этотъ "запахъ" сосредоточивался въ лицѣ Зиллоти. Но какъ же ему было больно отъ ея циническихъ признаній и этого ея пренебреженія къ нему,-- больно, точно отъ ударовъ хлыста!
И напрасно "равнодушная" природа развертывала вокругъ свое неописанное великолѣпіе. Напрасно разстилались дали, объемля огромное пространство, напрасно сверкали снѣга, синѣли и погорали въ розовомъ золотѣ солнечныхъ лучей причудливыя скалы, зеленѣли ближнія горы, отливая изумрудомъ, распростиралась долина, въ которой, какъ точки, пестрѣли стада, лежала станица съ своею бѣлою церковью, извивался сѣрымъ холстомъ быстрый Подкумокъ, желтою лентой обнимала холмы воронцовская дорога съ своими телеграфными столбами...
-- Какая омерзительная красота!-- восклицалъ Шигаевъ.
Еще бы! Около него даже на этой подъоблачной высотѣ виднѣлись слѣды людей, такъ теперь противныхъ ему, тамъ и сямъ валялись оглоданныя кости, осколки разбитыхъ бутылокъ, газетная бумага съ жирными пятнами -- остатки недавняго пикника, въ которомъ, можетъ быть, принималъ участіе и онъ самъ.
Онъ сѣлъ на свою отдохнувшую клячу и шагомъ поѣхалъ дальше отъ обрыва. Дальше лежали поля, стояли копны сжатой пшеницы, желтѣли скирды. И постепенно видъ этихъ мирныхъ полей смягчалъ ожесточеніе, которымъ былъ переполненъ Шигаевъ. И по мѣрѣ того какъ онъ подвигался въ глубь равнины, все больше и больше вставали въ его воображеніи другія поля, другая равнина, и душа его оживала. И подъ всею этой накипью тоски, ненависти, оскорблённой любви и поруганныхъ упованій робко и застѣнчиво начинало шевелиться что-то бодрое и, какъ это ни странно, даже радостное. Такъ весною возникаетъ молодой ростокъ, сквозь пелену увядшихъ листьевъ, прѣлой земли неудержимо устремляясь къ свѣту, въ солнцу, къ жизни.
Но за то Максимъ Григорьевичъ запутался въ дорожкахъ, перекрещивавшихъ поля, и возвратился въ Кисловодскъ только къ закату солнца. Поспѣшно онъ нанялъ лошадей до станціи "Минеральныя Воды", поспѣшно уложился съ помощью Антипа и вызвалъ Фелисату Ивановну (капитанъ былъ въ Пятигорскѣ).