-- Отстаньте, Жако.
-- Подъ нимъ Эльбрусъ, какъ грань алмаза,-- продолжалъ Пленушкинъ, торжественно размахивая руками,-- красой нездѣшнею сіялъ...
Все было тихо... лѣсъ и горы
Молчали въ сумракѣ ночномъ...
-- Это вы изъ Подъ вечеръ осени ненастной, -- замѣтилъ Шигаевъ, скромно улыбаясь.
-- Не можетъ быть!
Дѣвицы расхохотались. Марѳа Петровна даже голову запрокинула въ порывѣ охватившей ее смѣшливости; Пленушкинъ вторилъ имъ, широко оскаливая свои бурые зубы; Шигаевъ тоже засмѣялся. И всѣмъ показалось въ эту минуту, что они уже не такъ чужды другъ другу, какъ были чужды вчера, что между ними есть какая-то связь, располагающая къ общенію. Это ясное утро, горы въ отдаленьи, эта степь, широкимъ холстомъ пробѣгающая мимо, и, пуще всего, этотъ взрывъ добродушнаго смѣха точно въ полуснѣ напомнили имъ какое-то хорошее, довѣрчивое время,-- время давно минувшее и, казалось, основательно погребенное подъ грудою различныхъ наслоеній: гордости, привычекъ, предразсудковъ, условныхъ понятій о человѣческихъ отношеніяхъ и мелочной житейской чепухи. И всѣмъ имъ почудилось,-- однимъ на нѣсколько мгновеній, другимъ прочнѣе и глубже,-- будто какая-то тягостная ноша свалилась съ нихъ въ виду этой природы, озаренной молодымъ и свѣжимъ блескомъ, и что вчерашній день, вчерашніе интересы, скорби и заботы слились вонъ съ тѣмъ сумракомъ, угрюмо отступающимъ къ сѣверу, и впереди готово наступить что-то бодрое, трезвое, возвышающее душу, не похожее на вчера.
-----
На слѣдующій день, было еще рано, когда утомленный Шигаевъ пріѣхалъ въ Кисловодскъ и, покинувъ на станціи свои вещи, отправился разыскивать отставнаго капитана Тереховскаго. Домъ, гдѣ находилась квартира капитана, показали ему скоро, квартиру тоже не трудно было найти; опрятный флигелекъ, выкрашенный голубою краской, явственно выдѣлялся въ глубинѣ дворика, гдѣ возвышалось нѣсколько абрикосовыхъ деревьевъ и густыми купами расли черешни; несравненно труднѣе было проникнуть къ квартирѣ. Цѣлая стая шаршавыхъ собаченокъ съ ожесточеннымъ лаемъ окружила Шигаева; растрепанная баба, съ подоткнутымъ подоломъ, въ какомъ-то изступленіи гонялась за курицей, бросая въ нее огромнѣйшимъ полѣномъ; здоровенный малый, въ красной распоясанной рубахѣ, раздуваемой вѣтромъ, въ свою очередь, носился по двору, усердно загребая пыль сапогами, оступаясь на крутыхъ поворотахъ, съ азартомъ ломая черешникъ; чумазыя дѣти прыгали и кривлялись, отчаяннымъ визгомъ способствуя травлѣ. Звонкій лай собакъ, тревожное кудахтанье взъерошенной и ополоумѣвшей курицы, крики бабы съ подоткнутымъ подоломъ и распоясаннаго малаго, непомѣрный визгъ дѣтей, глухіе удары полѣна, попадавшаго въ стѣны, трескъ черешника такъ и оглушили Шигаева. И, покрывая весь этотъ содомъ, пронзительно раздавался изъ окна невѣроятно тонкій женскій голосъ:
-- Митька! Колька! не я вамъ говорю? Идите уроки учить! Алешка, не смѣй гоняться за курицей!... Мавра, Мавра! да ты угорѣла, въ стѣну-то бузуешь!... Окно расшибешь!... Я тебѣ говорю, оглашенная, окно расшибешь!... Колька, чертенокъ, глаза выстегнешь хворостиной!