И тянулись его дни. Нѣсколько времени спустя, какой-то червь сталъ шевелиться въ немъ: появлялось внутреннее недовольство, находило раздраженіе безпричинными порывами. Онъ уже не подымался на Крестовую, смотрѣлъ съ холоднымъ равнодушіемъ на Бургустанъ, измѣрялъ аллеи парка съ видомъ обязательнаго подвижничества. Привычка успѣла притупить всякую красоту и свѣжее чувство новизны понемногу исчезало въ немъ.
Правда, погода измѣнилась и холодные, кропотливые дожди повисли надъ Кисловодскомъ. Дорожки расхлябли и превратились въ какой-то липкій кисель; мутная Ольховка прыгала и злилась; деревья сумрачно плакали. Музыка теперь уже играла въ самой галлереѣ и тамъ же, задыхаясь въ пыльномъ воздухѣ, насыщенномъ приторными духами и тяжкою углекислотой источника, тѣснилась публика. Калоши шмыгали, мокрые зонтики оставляли за собой лужи; "московскіе кабардинцы" накинули шикарныя бурки и распустили бѣлые башлыки на кавказскій манеръ; оглушительные звуки трубъ грозили потрясти стѣны.
IX.
Странное знакомство пришлось сдѣлать Шигаеву въ этотъ непогожій промежутокъ,-- знакомство, внезапно начатое и внезапно же оборванное. Разъ, возвращаясь изъ парка, онъ замѣтилъ на берегу пруда маленькаго, сгорбленнаго человѣчка, въ старомодномъ макинтошѣ и въ глубоко нахлобученномъ плюшевомъ картузѣ съ огромнымъ козырькомъ. Сложивъ руки на колѣнахъ, человѣчекъ сидѣлъ на "великокняжеской" скамейкѣ и неподвижно смотрѣлъ, какъ на поверхности пруда шлепались дождевыя капли, вскакивали и пропадали пузыри. Подъ густою листвой дуба было сухо и старомодный макинтошъ могъ чувствовать себя превосходно. Шигаеву не особенно хотѣлось возвращаться домой: тамъ его ожидала самая настоящая скука и, послѣ легкаго раздумья онъ, тоже повернулъ къ дубу, отряхнулъ воду съ зонтика, закурилъ папиросу. Макинтошъ посмотрѣлъ на него въ упоръ: колючій взглядъ зеленоватыхъ, непокойно свѣтящихся глазъ такъ и вонзился въ Шигаева, и сразу ему стало неловко и жутко. Онъ узналъ того Обухова, на котораго ему указывалъ Сосипатръ Василичъ.
"Вотъ на сумасшедшаго налетѣлъ!" -- подумалъ онъ, съ напускнымъ равнодушіемъ усаживаясь на скамейкѣ, но, въ сущности, съ трудомъ утаивая свое смятеніе.
Обуховъ беззвучно и холодно засмѣялся.
-- Удивительно несносная погода-съ,-- въ отвѣтъ на этотъ смѣхъ почелъ долгомъ замѣтить Шигаевъ.
-- Чѣмъ же?
-- Слякоть-съ...
-- А! вы не любите слякоти... Слякоть, молодой человѣкъ, въ насъ самихъ и мы отлично съ ней ладимъ.-- И, замѣтивъ недоумѣвающій взглядъ Шигаева, продолжалъ:-- Вы, подходя, выразили смущеніе,-- вы узнали, что я Обуховъ (что я не въ здравомъ умѣ, вамъ давно извѣстно), и вы не ушли, а притворились, что вамъ все равно. Я хотѣлъ побыть одинъ, я не желалъ, чтобъ вы садились здѣсь, ваше приближеніе мнѣ было непріятно... и я притворился, что мнѣ все равно. Вотъ гдѣ слякоть, молодой человѣкъ!