Но, какъ уже сказано, Фелисата Ивановна рѣдко отрывалась отъ своихъ книжекъ. Если бы не ея пронзительные крики, Шигаевъ съ успѣхомъ могъ бы забыть, что она существуетъ. Другое дѣло -- дѣти, не на шутку донимавшія Максима. Это была какая-то орава дикарей, назойливыхъ, какъ осеннія мухи, и удивительно распущенныхъ. Сначала они ограничивались тѣмъ, что прятались въ кусты и высовывали оттуда языки, дѣлали гримасы Шигаеву. Особенно отличался по этой части Колька. Его мордочка до того была подвижна, что можно было принять ее за резиновую, ни одного момента не проходило у него безъ какого-нибудь выверта. Онъ былъ и смѣлѣе всѣхъ: убѣдившись, что Шигаевъ не жалуется и не прибѣгаетъ къ собственноручной расправѣ, онъ даже изъ-за спины грознаго отца или держась за капотъ матери, дразнилъ его своими кривляніями. Самый младшій, Алешка, безхитростно запускалъ въ Максима гнилыми абрикосами и щепками, каждый разъ подымая неистовый ревъ и улепетывая въ черешни, чуть только Шигаевъ дѣлалъ видъ, что хочетъ догнать его. Митька былъ мраченъ, ходилъ потупясь, шаловливости не обнаруживалъ, но за то Шигаевъ засталъ его однажды въ своей комнатѣ съ рукой, засунутой по локоть въ дорожную сумку. Это было образцовое и совершенно натуральное воспитаніе. Визги Фелисаты Ивановны и грозные крики самого капитана только вносили разнообразіе въ скучную жизнь мальчишекъ, но ни капельки не направляли ее. Сколько было хохоту въ густыхъ вѣтвяхъ черешника, когда Колька, изображая отца, топалъ ногами и сердито кричалъ: "Маршъ! уроки учить! цыцъ!" или Митька съ самымъ серьезнымъ видомъ завывалъ: "Мавра, Мавра! не тебѣ говорятъ, оглашенная?" Алешка, и тотъ тщился передразнить родителей, хотя произносилъ "Мав'я", вмѣсто "Мавра", и "уёки", вмѣсто "уроки". Но истый праздникъ наступалъ въ черешняхъ, когда родители почему-либо оказывались въ смѣшномъ положеніи. Разъ возмущенная Мавра заорала на Фелисату Ивановну и та, ужасно перетруся, спряталась въ спальнѣ; въ другой разъ растянулся во весь свой ростъ Онисимъ Нилычъ, погнавшись за Колькой. Черешни чуть не цѣлую недѣлю хохотали отъ этихъ событій.
Впрочемъ, иногда, хотя и безъ всякой особенной причины, терпѣніе капитана "лопалось", какъ онъ говаривалъ, и его стремительный гнѣвъ разражался точно ураганъ. Тогда радостно смѣющійся Антипъ нарѣзывалъ въ саду цѣлую охапку розогъ и капитанскій дворъ уподоблялся Виѳлеему во времена царя Ирода. Дѣти кричали, словно ихъ собирались рѣзать, и изо всѣхъ силъ цѣплялись за капотъ Фелисаты Ивановны; Фелисата Ивановна, на чемъ свѣтъ стоитъ, ругала Онисима Нилыча; самъ Онисимъ Нилычъ оралъ до хрипоты въ горлѣ, напрасно стараясь спустить штанишки Алешкѣ и оторвать Кольку отъ материнскаго подола. Происходила настоящая игра "въ коршуны". А кончалось она тѣмъ, что "гроза" уходила толковать о какихъ-нибудь предпріятіяхъ, солнце блистало, слезы мгновенно высыхали и Колька, ухарски надвинувъ клеенчатую шляпенку, что есть духу мчался, по порученію мамаши, къ Зипалову за конфектами.
Въ торжественные дни дѣтей наряжали и водили въ паркъ. Странно было смотрѣть, когда они, угрюмые, съ недобрыми взглядами, съ неподвижными лицами, уже неспособными отражать тонкія душевныя движенія, въ русскихъ костюмчикахъ и матроскихъ шляпахъ, нелѣпо и неловко сидящихъ на нихъ, медленно и неохотно, шли вдоль аллеи.
-- Ну, двигайтесь, чертенята!-- шипѣла на нихъ Мавра, обыкновенно отряжаемая вмѣсто няньки, и съ завистью посматривала на другихъ дѣтей, весело гоняющихъ "серсо", бойко ведущихъ разговоры, одѣтыхъ, какъ и слѣдуетъ одѣваться благороднымъ дѣтямъ.
Что касается учёбы, въ ней преуспѣвали только Колька съ Митькой. Одолѣваемые скукой и надоѣдливыми побужденіями Фелисаты Ивановны, они, съ грѣхомъ пополамъ, долбили такъ называемые "уроки", руководясь вступительною программой кадетскаго корпуса.
Уединившись мало-по-малу отъ своихъ непосредственныхъ сосѣдей, Шигаевъ не ходилъ больше и на музыку. То шумная и безпорядочная пестрота гуляющей публики, попрежнему, пугала его, то не съ кѣмъ было идти: Талдыкинъ едва не каждый вечеръ сопровождалъ Рюмину; да съ тѣхъ поръ, какъ онъ позволилъ Бекарюкову глумиться надъ собой, Максиму и не хотѣлось идти съ нимъ.
"Эдакъ, чего добраго, и меня Бекарюковъ "тыкать" начнетъ да при всемъ народѣ по животу трепать!" -- думалъ онъ.
И въ концѣ-концовъ выходило какъ-то такъ, что жизнь, которую Шигаевъ называлъ настоящею жизнью, попрежнему, протекала мимо него, и той проклятой пустоты, которая упрямо отдѣляла его отъ этой жизни, онъ не могъ переступить. Выходило какъ-то такъ, что люди, въ среду которыхъ онъ вступалъ, надѣясь черезъ нихъ вступить и въ самую не дающуюся ему жизнь, оказывались вовсе и не звеньями этой жизни, а такъ, какими-то случайными придатками. Что такое, какъ не придатки, Тереховскіе, Талдыкинъ, Рюмина? Пожалуй, его, вонъ, познакомили съ Казариновымъ и, что тамъ ни говори, Казариновъ ему понравился, да и дѣйствительно, должно быть, интересенъ (самъ Талдыкинъ называетъ его "малымъ со смысломъ"). Но попробуй подойти къ нему, поклонись, пожалуй, и руки не подастъ. И опять вспоминалъ Шигаевъ своихъ знакомыхъ по первому классу и сожалѣлъ, что они не ѣдутъ.
Первое время онъ, однако, незамѣтно переносилъ свое одиночество. Усердно взбирался на высоты, ограждающія долину, подолгу просиживалъ на Крестовой горѣ, наблюдая оттуда правильные квадраты слободскихъ улицъ, вытянутыхъ въ ниточку, пестрыя крыши домовъ, купы зеленой листвы, точно налитой въ ущелье и, понятно, осмотрѣлъ всѣ достопримѣчательности въ окрестностяхъ. Лукавый проводникъ Владиміръ показалъ ему мѣсто, гдѣ будто бы стрѣлялся Печоринъ съ Грушницкимъ,-- отвѣсный, каменный бугоръ, стоящій одиноко въ долинѣ рѣки Ольховки,-- и Кольцо-гору, откуда, какъ въ рамѣ, виднѣлись холмы, похожіе на стада, ярко бѣлѣлись палатки лагеря, и "Замокъ Коварства", и малый и большой водопады. Звалъ и на Римъ-гору, гдѣ, по его словамъ, жили "нѣкоторые людоѣды". Но Шигаеву наскучила навязчивая наглость избалованнаго козака и онъ рѣшительно отказался отъ дальнѣйшихъ осмотровъ.
Но за то онъ съ механическою аккуратностью опять началъ брать ванны изъ нарзана, любуясь тонкими иглами и шипѣніемъ чудодѣйственной воды; истреблялъ кебабы и шашлыки, запивая ихъ кахетинскимъ виномъ; пробовалъ безъ всякой необходимости кумысъ и сыворотку и полюбилъ бродить въ отдаленныхъ аллеяхъ парка. По цѣлымъ часамъ онъ просиживалъ на берегу Ольховки, лѣниво вслушиваясь въ ея однообразную воркотню, не сводя глазъ съ развѣсистыхъ деревьевъ, наклонившихся надъ водой въ какомъ-то сосредоточенномъ безмолвіи. Ему нравилось оживотворять эти поникшія деревья, это не перестающее журчаніе рѣчонки, онъ воображалъ, что тѣнистыя вѣтви, подобно ему, внимательно прислушиваются къ мѣрному лепету воды и что въ этомъ лепетѣ ведется безконечный разсказъ о дѣлахъ волшебныхъ и странныхъ.