"Въ Америку бы!" -- мысленно докончилъ Шигаевъ, но, къ его удивленію, Талдыкинъ поднялся и, лѣниво переваливаясь, подошелъ къ Рюминой, проходившей мимо.
-- Мосье бука! будьте любезны, пройдитесь со мною,-- прощебетала она, кокетливо улыбаясь Сосипатру Василичу.
Шигаевъ остался одинъ и имѣлъ удовольствіе два раза видѣть, какъ протекали мимо него Рюмина и Талдыкинъ. Онъ -- съ горделивою улыбкой, которая явно пробивалась сквозь притворную угрюмость, лежавшую на его челѣ, она -- съ игривымъ лепетомъ на устахъ и съ непрерывнымъ смѣхомъ, тщетно задушаемымъ перьями вѣера. Трубы, бубны и волторны дружно отбивали тактъ шумнаго вальса, оглашая далекія горы веселымъ отзвукомъ.
VIII.
И потянулись дни Шигаева. "На его горе или на счастье", какъ онъ сознавался въ глубинѣ души, Талдыкинъ съ самаго гулянья вошелъ въ особую милость къ Рюминой и, когда не рѣзалъ свои газеты, либо сопровождалъ ее на музыку, либо ходилъ въ лавки за покупками для нея. Такимъ образомъ, только по утрамъ удавалось ему иногда излить свой ядъ передъ Шигаевымъ и часика два-три съ убійственною однообразностью побормотать о разныхъ ужасныхъ вещахъ. Капитанъ, какъ только вставалъ, тотчасъ же на весь день исчезалъ изъ дома, носясь съ своими диковинными предпріятіями, разочаровываясь въ однихъ, налаживая другія. Вмѣсто отправки нарзана, возникали у него иныя затѣи: разрабатывался проектъ конножелѣзной дороги по всѣмъ "минеральнымъ водамъ" и нужно было пріискать капиталиста помимо Бекарюкова, который въ послѣднее время ужь очень сильно пилъ и дебоширилъ, а между дѣломъ онъ садился на своего "Мальчика" и, въ сопровожденіи фейерверкера, очень глупаго и очень молчаливаго мужчины, да кунака Базидзи изъ Кабарды, устремлялся въ горы, за Эльборусъ, откуда, спустя нѣсколько дней, пріѣзжалъ веселый и страшно загорѣлый и привозилъ полныя юаквы какой-то дряни, тщательно закрытыя буркой отъ постороннихъ взоровъ. Фелисата Ивановна, вѣчно растрепанная, съ чахлою косичкой, торчащей за ухомъ, и въ грязномъ ситцевомъ капотѣ, попрежнему, начинала утро долгимъ и назойливымъ визгомъ. Но за то все остальное время упорно сидѣла за книжкой, отрываясь отъ нея лишь затѣмъ, чтобы покричать на дѣтей, поѣсть, напиться чаю, сходить къ Рюминой полюбоваться новымъ платьемъ или встрѣтить запоздалаго Онисима Нилыча такими громогласными упреками, что они были слышны по ту сторону Кисловодска. Съ Шигаевымъ она аккуратно обмѣнивалась привѣтствіями; иногда же, не ограничиваясь этимъ, подходила къ нему и, съ особенною сладостью поводя подслѣповатыми глазами, вступала съ нимъ въ разговоръ о пылкихъ маркизахъ и блистательныхъ виконтахъ,-- о Буагобэ, Ксавье де-Монтепенъ, Габоріо и другихъ господахъ того же сорта, переводные романы которыхъ пожирались ею по истинѣ въ дьявольскомъ изобиліи. Шнгаевъ сначала былъ тронутъ этою, по его мнѣнію, благородною жадностью къ книгѣ. Несмотря на мелочность Фелисаты Ивановны, несмотря на ея внѣшнюю распущенность и грошевые интересы, волновавшіе ея душу, въ одномъ только пристрастіи къ чтенію Шигаеву уже чудилась возможность выспренняго развитія. Споспѣшествуемый такимъ соображеніемъ, онъ попытался было уронить бульварныхъ романистовъ въ ея мнѣніи, посовѣтовалъ ей прочитать "для начала" Пушкина и Гоголя и очень изумился, когда въ отвѣтъ на это предложеніе она явно обидѣлась.
-- Охъ, что это вы, Максимъ Григорьичъ! Ужели я гимназистка какая Гоголя-то читать? У насъ еще въ четвертомъ классѣ всѣхъ ихъ перечитали.
Оказалось, что всѣ они, по мнѣнію Фелисаты Ивановны, входятъ въ кругъ обязательнаго гимназическаго чтенія: сначала въ "хрестоматіяхъ", въ отрывкахъ, а потомъ и въ "собраніи сочиненій", и всѣ они прошли сквозь ея душу, точно лакированный сапогъ по блестящему паркету: безъ всякаго слѣда.
-- Какое же сравненіе, -- говорила она, -- Понсонъ-дю-Террайль какой-нибудь или наши сочинители? Я, конечно, не спорю: наши, можетъ быть, и выше которые, но очень мнѣ нужно скучать-то! Я споконъ вѣка не любила этихъ русскихъ сочинителей. Бывало, мамаша покойница пристанетъ съ ножомъ къ горлу: "Читай, мерзавка, Капитанскую дочку! Тебѣ разборъ заданъ!" а я возьму Виконта де-Бражелона, да и заложу въ книгу, какъ будто вправду Капитанскую дочку читаю,-- и присовокупила съ видомъ неподдѣльной нѣжности:-- книжечка, этотъ Бражелонъ, какъ сейчасъ помню, малюсенькая, строчки коротенькія, на каждой страницѣ разговоры.
-- Но Тургеневъ! Мнѣ представляется, женщина не можетъ не любить Тургенева,-- съ азартомъ восклицалъ Шигаевъ, едва скрывая свое отвращеніе къ литературнымъ взглядамъ бѣдной Фелисаты Ивановны.
-- Что-жь, Тургеневъ?-- спокойно отвѣтствовала Фелисата Ивановна.-- Я не говорю, конечно... конечно, Тургеневъ очень умный сочинитель, но у него, вѣдь, только и есть, что описанія да разсужденія разныя. Кому же это можетъ быть интересно? Всѣхъ я ихъ читала. Дали вотъ какъ-то мнѣ романъ... какъ его, Толстаго, что ли?-- все про войну... такъ я и дѣваться не знала куда отъ скуки. Нѣтъ, ужь вы не говорите; мало у насъ занимательныхъ сочинителей. Вотъ За скипетры и короны есть романъ... читали?... тоже, вѣдь, про войну описано, но посмотрите, какая разница! Нѣтъ, лучше и не говорите.