-- Э, да вы плохой ходокъ, -- кричала она оттуда, -- ну, еще... ну, еще разъ... Отлично. Идите сюда, отсюда славный видъ. И я говорила вамъ, погода измѣнится, смотрите туда, въ Бермамуту... Видите прочищаетъ! Вонъ ужь облака-то какія круглыя. Садитесь; да вы ближе, что вы такой накрахмаленный?... Я люблю по простотѣ. Ну, вотъ такъ; теперь разсказывайте. Отчего у васъ лицо такое, какъ будто бы вы всѣхъ дичитесь? У васъ всегда такое лицо? Вы очень самолюбивы... Не хорошо, голубчикъ, не хорошо.
Шигаевъ сталъ оправдываться, увѣрять, что она ошибается, что онъ, напротивъ, любитъ общество, и даже рѣшился сказать комплиментъ, выразивъ, что онъ очень радъ ей, что утро въ поѣздѣ онъ никогда не забудетъ и что надѣется на дальнѣйшее знакомство. Вохина разсѣянно кивала головой, говорила: "да... да...", не сводя нахмуренныхъ глазъ съ неба, на которомъ сквозь облака погоралъ закатъ, предвѣщая вѣтреную погоду, и вдругъ съ нетерпѣливою досадой вскрикнула:
-- Да ну, какой вы!... Я этихъ рѣчей-то наслушалась вдосталь. Вы будьте попроще со мной, дружище, будьте пооткровеннѣе... Ну, давайте знакомиться. Кто вы, есть ли у васъ родные?... И у васъ непремѣнно какое-нибудь горе есть! Вѣдь, да? да? Я это еще тогда замѣтила, въ вагонѣ. Я, голубчикъ, добрая, меня нечего дичиться. Спросите-ка у моихъ друзей: Марѳа Петровна ни къ кому свысока не относилась... Только и слышишь: "Марѳа Петровна, что вы мнѣ посовѣтуете? Марѳа Петровна, какъ мнѣ поступить въ такомъ-то дѣлѣ?"
Шигаевъ, самъ не зная какъ, безъ всякаго приготовленія, безъ всякой предварительной неловкости, началъ разсказывать о томъ, кто онъ, зачѣмъ пріѣхалъ въ Кисловодскъ, кого похоронилъ передъ тѣмъ, какъ пріѣхать. Увлекаемый воспоминаніями и горечью недавнихъ впечатлѣній, вдругъ ожившихъ, онъ пускался въ подробности, повторялся, настойчиво останавливался тамъ, гдѣ всего болѣе было тоски и скорби. Было что-то неизъяснимо теплое, неизъяснимо душевное въ тѣхъ взглядахъ, въ тѣхъ отрывочныхъ восклицаніяхъ и громкихъ вздохахъ, которыми сопровождала его разсказъ Марѳа Петровна. Его внутреннихъ язвъ какъ будто коснулись нѣжныя, умиротворяющія руки. И ни разу не возникъ въ немъ вопросъ: да кто она мнѣ? Да какое дѣло ей до моего горя, мнѣ -- до ея сочувствія? На его глазахъ показались слезы; онъ и слезъ этихъ не стыдился, и всѣмъ существомъ своимъ, всею переполненною душой испытывалъ сладостное, дотолѣ неизвѣстное ему чувство,-- чувство безграничнаго довѣрія.
-- Бѣдный вы мой,-- тихо и ласково говорила она, сжимая его руки, обращая на него взглядъ, затуманенный участіемъ и жалостью, -- терпите... Сколько вамъ лѣтъ? Только двадцать пять? О, у васъ вся еще жизнь впереди! Зачѣмъ вѣшать голову?... Потери, голубчикъ, неизбѣжны. Еслибъ вы знали, сколько я похоронила... Ну, полноте, полноте. Вотъ познакомимтесь... Будьте на людяхъ больше (Шигаевъ вспомнилъ напутствіе тетушки и еще лучше ему стало). Я вижу, вы хорошій. Вы мнѣ сразу понравились... Эхъ, милый вы мой человѣкъ, мало хорошихъ людей!-- и когда онъ кончилъ говорить, весело воскликнула:-- Ну, вотъ мы и друзья! Хотите, будемъ друзьями? Отлично. Пріѣзжайте зимой въ Петербургъ. Можно вамъ будетъ пріѣхать? Вотъ и прекрасно. Да мы васъ и здѣсь встряхнемъ... пойдемтека! Вотъ съ Зиллоти познакомитесь, умница-дѣвушка. Вы смотрите не пожалѣйте, что говорили со мной откровенно. Я простая. Я этихъ тамъ церемоній всякихъ терпѣть не могу. Нравится мнѣ человѣкъ -- я такъ и держу себя съ нимъ, не нравится -- пускай проходитъ мимо. Вотъ видите, я такъ и знала, что мы близко познакомимся... Ахъ, вы, степнячекъ, степнячекъ!
И они рука въ руку сошли съ горы, рука объ руку пошли паркомъ, гдѣ уже сосредоточивались густыя тѣни и въ большой аллеѣ ламповщикъ зажигалъ фонари. Хорошо и легко было Шигаеву. Съ какимъ-то умиленіемъ смотрѣлъ онъ и на лицо Марѳы Петровны, которое подъ тусклымъ свѣтомъ фонарей стало казаться еще добродушнѣе, и на сквозную листву деревьевъ, висѣвшую надъ ними таинственнымъ сводомъ, и на фигуры рѣдкихъ прохожихъ, тѣни которыхъ, причудливо колеблясь, ложились на влажный песокъ аллеи. Онъ, съ непривычною дли себя живостью, разсказывалъ о наймѣ квартиры, о Рюминой, о Талдыкинѣ, о торжественномъ своемъ появленіи на музыкѣ, о знакомствѣ съ Обуховымъ (о грубомъ поступкѣ котораго, однакожь, умолчалъ). Вставлялъ юмористическія замѣчанія, которымъ самъ изумлялся; безпричинно хохоталъ, произносилъ тяжеловѣсныя сужденія, мысленно восторгаясь ими. Однимъ словомъ, чувствовалъ себя безконечно счастливымъ человѣкомъ. И въ концѣ упомянулъ о Казариновѣ.
-- Какой это Казариновъ? Не тотъ ли...
-- Братъ, братъ его,-- быстро догадываясь, подхватилъ Шигаевъ и тутъ же пустился въ характеристику обоихъ братьевъ.
Онъ преувеличенно одобрилъ "образованность", внѣшность, любезность Евгенія; не утаилъ нѣкоторыхъ подозрѣній по поводу этой внѣшности и любезности,-- подозрѣній, возникшихъ въ немъ во время послѣдняго разговора съ Евгеніемъ; насмѣшливо отмѣтилъ его опасливость, пониженіе голоса, трусливое озираніе. За Валерьяномъ же предположилъ очень много великодушнѣйшихъ свойствъ. Онъ, Шигаевъ, правда, едва знакомъ съ Валерьяномъ, но, вопервыхъ, слышалъ, а, во-вторыхъ, что ни толкуйте, есть какая-то странная связь душъ, и при первомъ взглядѣ на Валерьяна онъ почувствовалъ къ нему необыкновенную шалость, необыкновенную симпатію, почувствовалъ необыкновенную силу души въ этомъ ужасно грустномъ и глубокомъ взглядѣ.
-- Нѣтъ-съ, это не то, что Евгеній Львовичъ! Этотъ будетъ полюбопытнѣе, посерьезнѣе Евгенія Львовича!-- восклицалъ онъ и затѣмъ построилъ нѣсколько догадокъ объ отношеніяхъ между братьями.