Содомцевъ поднялъ брови и вымолвилъ съ внезапною сухостью:
-- Vous avez raison.-- Онъ почему-то вообразилъ, что Пленушкинъ надъ нимъ подсмѣивается.
Юлія все время говорила кратко и, видимо, только изъ приличія; казалось, ни театръ, ни живопись, ни музыка ее ни мало не интересовали. Иногда, однако, въ ея глазахъ, странно заслоненныхъ наружною тусклостью, проскользало едва уловимое выраженіе не то надоѣдливой скуки, не то какой-то ироніи, проскользало и скрывалось безслѣдно, и она, какъ ни въ чемъ не бывало, произносила ходячія безучастныя фразы, отъ которыхъ такъ и отдавало учебникомъ. Но дѣло нѣсколько измѣнилось, когда Содомцевъ ловкимъ и немного безцеремоннымъ оборотомъ, въ дѣйствительную суть котораго такъ и не проникъ бѣдняга Пленушкинъ, свелъ рѣчь на политику и литературу. Онъ и въ той, и въ другой области изъявилъ умѣренно-свободолюбивые взгляды, обнаружилъ приверженность къ либерализму "въ европейскомъ смыслѣ слова", осудилъ Петербургъ за его пренебреженіе "къ мѣстнымъ нуждамъ и потребностямъ", тонко и вскользь посмѣялся надъ "кабинетными реформаторами", съ прискорбіемъ отозвался о дѣйствіяхъ, "мало сходныхъ съ духомъ современности", но тутъ же строго осудилъ "неумѣстные порывы и сумасбродныя мечтанія", обозвавъ ихъ "дикимъ и глупымъ мальчишествомъ". Тогда m-lle Зиллоти попросила его высказаться пояснѣе, попросила опредѣлить признаки и свойства "неумѣстности" и, выслушавъ отвѣтъ, съ язвительностью стала доказывать, что Содомцевъ противорѣчитъ себѣ, что одна часть "неумѣстностей" принадлежитъ "компетенціи уголовнаго права" и о ней нечего распространяться, что другія "неумѣстности" давно получили "право гражданства" въ Европѣ, на которую онъ ссылается. И она безпрестанно прерывала эти небрежныя доказательства будто бы добродушными восклицаніями:
-- О, да вы, дѣйствительно, въ европейскомъ смыслѣ либералъ, monsieur Содомцевъ! Да "основы" должны трепетать вашихъ взглядовъ! Да ваши любопытныя понятія очень драгоцѣнны!
Эти ироническіе возгласы повергли въ смущеніе г. Зиллоти; онъ открывалъ уже ротъ, чтобы умиротворить злостное краснорѣчіе дочери, но когда посмотрѣлъ на Содомцева, сразу успокоился и даже одобрительно кивнулъ головой. Содомцевъ возражалъ игриво, улыбался съ пріятностью и съ почтительнымъ восхищеніемъ любовался лицомъ Юліи Богдановны, которое было очень красиво подъ вліяніемъ внезапно возникшаго задора. И, конечно, онъ освѣдомился, когда Юлія Богдановна изволила заниматься исторіей. М-lle Зиллоти, точно между строкъ, отвѣтила на это, что жила въ Парижѣ двѣ зимы, посѣщала національную библіотеку, знакома съ г. Тэномъ, бывала у г-жи Аданъ и, замѣтивъ изумленіе Содомцева, которое онъ не успѣлъ скрыть, внезапно расхохоталась страннымъ визгливымъ смѣхомъ и съ такою же внезапностью снова сдѣлалась серьезна и холодна.
Тогда Юрій Константиновичъ поспѣшилъ намекнуть, что размѣры его свободомыслія, въ сущности, весьма обширны, но, во-первыхъ, position oblige, а онъ предводитель дворянства, а, во-вторыхъ... во-вторыхъ, политика въ вагонахъ вещь неудобная (онъ незамѣтно кивнулъ въ сторону застѣнчиваго молодаго человѣка), и заговорилъ о Парижѣ, о тамошнихъ развлеченіяхъ, о тамошнихъ порядкахъ, о чрезвычайномъ развитіи промышленныхъ предпріятій во Франціи, о свободѣ, о равенствѣ, о братьяхъ Ротшильдахъ, о блистательныхъ дивидендахъ французскихъ желѣзно-дорожныхъ компаній. Тутъ г. Зиллоти вставилъ два-три замѣчанія, сообщилъ о состояніи французскихъ бумагъ на берлинской биржѣ. Содомцевъ же не приминулъ поглумиться надъ жалкимъ положеніемъ нашей "желтенькой бумажки" и выразилъ мимоходомъ глубокую мысль, что либерализмъ есть синонимъ капитализма и что, чуждаясь перваго, немудрено лишиться благодѣянія послѣдняго. Однако же, добавилъ, что воспретилъ бы "газетчикамъ" охуждать предпріятія, имѣющія силу въ акціяхъ, ибо паденіе таковыхъ несовмѣстно съ пользами государства, и добавилъ это съ видомъ явнаго и большаго раздраженія.
-- Святѣйшая истина,-- согласился г. Зиллоти.
Юлія Богдановна промолчала, равнодушно разрѣзая апельсинъ.
Только лишь зашла рѣчь о политикѣ, Пленушкинъ смиренно сократился и, отойдя къ Вохиной, завелъ съ ней длиннѣйшую матерію о россійской беллетристикѣ. Впрочемъ, опять-таки не столько о беллетристикѣ,-- что съ его стороны было добродушнымъ подвохомъ,-- сколько о томъ, что у него есть книжки и карточки извѣстныхъ писателей съ "собственноручною подписью" и что записка "Ивана Сергѣича", начинающаяся словами: "любезный г. Пленушкинъ..." покоится у него въ особомъ ковчежцѣ. И тутъ же прибавилъ, что, все-таки, искуснѣй г. Флобера никто въ Россіи не писалъ и не пишетъ и что tentation de Saint Antoine ("вещь, запрещенная къ переводу") постоянно хранится у него подъ подушкой. Вохина вяло произнесла на это: "вотъ какъ!" и согласилась, что Флоберъ точно хорошій писатель, но ужасно трудный.
-- А, вѣдь, вы, Жако, скверно по-французски-то говорите,-- сказала она,-- какъ же это вы Флобера одолѣваете?