-- Рюмина въ Есентукахъ, -- невнятно пролепеталъ Талдыкинъ, въ изумленіи вытаращивъ глаза.
Но капитанъ сходилъ и разузналъ все подробно. Дѣйствительно, пѣла Рюмина; рояль занятъ по заявленію князя Голоухова; въ гостиной, кромѣ князя и Рюминой, находились оба брата Казариновы, Зиллоти, Марѳа Петровна и Пленушкинъ. Сердце такъ и упало у Шигаева: ужь не предполагаемую обиду вымѣщать ему хотѣлось, а только быть среди нихъ, быть во чтобы, то ни стало, повидать Марѳу Петровну, познакомиться съ Валерьяномъ Казариновымъ, послушать Рюмину (звуки ея голоса сразу и совершенно его отрезвили), посмотрѣть, какъ будетъ себя вести этотъ лицемѣръ Евгеній Львовичъ, и... и... взглянуть на безстрастную, лживую, грубую притворщицу,-- только взглянуть!
Дѣло устроилось очень легко. Капитанъ далъ знать Марѳѣ Петровнѣ и ихъ тотчасъ же пригласили въ гостиную. Одинъ лишь Талдыкинъ рѣшительно отказался, и напрасно его уговаривали: съ видомъ тріумфатора, выпрямивъ свой станъ, онъ отправился во-свояси.
XII.
Пленушкинъ аккомпанировалъ вдохновенно, взмахивая волосами; другіе слушали, являя видъ сдержаннаго восхищенія, и только юноша Казариновъ жадно слѣдилъ за каждою нотой пѣвицы; съ пылающимъ лицомъ, съ широко раскрытыми глазами, въ которыхъ стояли слезы, онъ полулежалъ въ креслѣ, обложенный подушками, укутанный пледомъ. Зиллоти сидѣла на скамеечкѣ у ногъ его, внимательно всматриваясь ему въ лицо,-- въ это молодое, страдальческое лицо, увидавъ которое, Шигаевъ такъ и вздрогнулъ отъ жалости.
Они втроемъ вошли въ гостиную, когда пѣніе кончилось и наступилъ перерывъ. Марѳа Петровна подошла къ Шигаеву съ привѣтливою улыбкой; отъ него бросилась къ Рюминой, пододвинула ей кресло, подала вино и фрукты, мимоходомъ сказала Валерьяну ласковое словечко, поправила ему волосы, длинною прядью спустившіеся на лобъ; потомъ порывисто и торопливо принялась разбирать съ Пленушкинымъ ноты. Бекарюковъ, какъ вошелъ, такъ и плюхнулся на отдаленное кресло: тупое и сосредоточенное безмолвіе было обычнымъ способомъ его вытрезвленія. Евгеній Львовичъ перебиралъ съ Голоуховымъ нѣсколькихъ общихъ знакомыхъ; упоминались имена "князя Ивана", который далеко пошелъ, "князя Григорія", который надняхъ получилъ полкъ, "графа Василія Дмитріевича", съ которымъ Казариновъ имѣлъ честь познакомиться въ Трувиллѣ, а когда вблизи сѣла Рюмина, крошечными глотками отпивая изъ своего бокала, Евгеній Львовичъ съ изысканною вѣжливостью обратился къ ней и завелъ рѣчь о музыкѣ.
-- Прелесть, прелесть, какъ у васъ прошли эти знаменитые нюансы!... Ахъ, Мейерберъ, Мейерберъ (онъ сладко и продолжительно вздохнулъ)... Вспомните "Роберта"!.. Бертрамъ, Алиса... осмѣлюсь указать вамъ эту сцену: "On а parlé! qui donc а lu dans ma pensée?-- говоритъ онъ съ изумленіемъ и видитъ Алису.-- Mais, Alice, quest ce donc?"... Віолончели вкрадчиво вторятъ ему...
-- "Rien... rien... rien...",-- съ театральнымъ ужасомъ пролепетала Рюмина.
-- Да, да... и потомъ... онъ къ ней; она бросается къ кресту: "éloigne toi, va-t'en, va-t'en!.." и это великолѣпное: "Tu Pas voulu gentille Alice!..." Мы еще сегодня вспоминали объ этомъ чудномъ мѣстѣ съ моимъ однокашникомъ... знаете, флигель-адъютантъ Воробышевъ...
Зиллоти тихо говорила съ Валерьяномъ; съ Шигаевымъ она повидалась какъ ни въ чемъ не бывало и не обратила ни малѣйшаго вниманія на пристальный и суровый взглядъ его, отчего онъ, вновь оскорбленный, съ достоинствомъ отошелъ къ Марѳѣ Петровнѣ, стоявшей у рояля.