-- Ну, дружище...-- сказала ему Марѳа Петровна и опять привѣтливо улыбнулась.
Потомъ разсказала, какъ они вчетверомъ ѣздили по дорогѣ въ Есентуки, какъ встрѣтили Рюмину, которую Зиллоти по Петербургу еще знаетъ, какъ, возвратившись, всѣ онѣ пошли на музыку и черезъ Голоухова познакомились тамъ съ Казариновыми, и вотъ... Она весело развела руками, показывая собравшихся.
-- Вы не слыхали Рюмину? Въ театрѣ она слаба, но тутъ ничего, премило поетъ!... Ну, а вы, голубчикъ, что подѣлывали?... Это и есть Бекарюковъ? Какой онъ красный, однако же...
И, не дожидаясь отвѣта, которымъ Шигаевъ замедлилъ, пошла по комнатѣ, широко размахивая руками, отставила къ сторонкѣ маленькій столикъ, налила вина капитану, смиренно сидѣвшему въ уголку, приказала перемѣнить свѣчи на роялѣ.
Молодой Казариновъ съ умоляющимъ видомъ протянулъ руку къ Рюминой.
-- Пожалуйста, "Тучки"... пожалуйста, -- вымолвилъ онъ едва слышно.
Рюмина ласково кивнула ему и снова подошла къ роялю. Пленушкинъ снова взмахнулъ волосами, съ преувеличенною бойкостью промчался по клавишамъ, взялъ тихій аккордъ... и съ первымъ звукомъ голоса Рюминой какое-то трепетное изумленіе охватило Шигаева: онъ въ жизнь свою не слыхалъ такого пѣнія. Даже странно было видѣть ему, какъ изъ такого маленькаго, ребячьяго тѣла выливались такіе мощные, такіе властительные звуки; имъ было словно тѣсно въ обширной комнатѣ; они уплывали на просторъ, на воздухъ, за окна, гдѣ гуляла любопытствующая публика, и наполняли темное пространство своимъ тоскливымъ трепетаньемъ; ближнія липы, внимая имъ, казалось, одобрительно шумѣли. Будучи въ Москвѣ, Максимъ посѣщалъ оперу, но тамъ было совсѣмъ, совсѣмъ не то; тамъ изъ заднихъ рядовъ огромной залы голоса пѣвцовъ казались ему какими-то механическими, заказными голосами, точно и впрямь ихъ выковалъ сказочный кузнецъ; тамъ онъ удивлялся ихъ силѣ, съ испугомъ слѣдилъ за высокими нотами, съ великимъ облегченіемъ вздыхалъ, когда эти ноты благополучно одолѣвались, но и только; тамъ на каждомъ шагу удивительное неправдоподобіе вводило его въ смѣхъ и причиняло досаду, здѣсь звуки словно вонзались къ нему въ душу и кипѣли въ ней сладкими, счастливыми слезами. А слова? Какъ онъ любилъ эти слова! Сколько разъ повторялъ онъ ихъ, лежа въ густой травѣ, въ степи, лицомъ съ небу! Онъ тихонько отошелъ къ окну и, прислонясь въ стѣнѣ, неподвижно смотрѣлъ въ темное ночное пространство. Въ небесахъ не виднѣлось теперь "лазурной степи", тучи не походили на "жемчужныя", но видно было, какъ стремительно мчались онѣ, черныя, мрачныя, Еавъ разрывались и смыкались въ караваны, застилая своимъ движеніемъ небо, сквозящее между ними своею глубокою бездной и неясными звѣздами. "Мчитесь, какъ я же, изгнанники съ милаго сѣвера",-- мысленно повторилъ онъ, покачавъ головой, и горькія размышленія имъ овладѣли, и воображеніе, двинутое этими словами, унесло его въ даль: горячій лѣтній день, родныя поля ему припомнились; по нимъ ходитъ теперь вѣтеръ, насыщенный запахомъ меда, запахомъ спѣлой ржи и полыни и цвѣтущей гречихи,-- ходитъ и клонитъ до земли золотистые колосья; все тихо, нѣтъ тебѣ человѣчьяго голоса кругомъ; спятъ перепела въ томленіи знойнаго полдня; сторожами стоятъ безмолвные курганы, вспоминая на досугѣ лихую татарщину; маячитъ у перекрестка одинокая ракита; плещется въ просторной синевѣ беззаботный жаворонокъ, трепеща сіяющими на солнцѣ крылышками.
-- Э!-- въ преизбыткѣ чувствъ воскликнулъ Шигаевъ и украдкой провелъ по лицу, мокрому отъ неожиданныхъ слезъ.
Между тѣмъ, Рюмина принуждена была остановиться: молодой Казариновъ истерически разрыдался. Всѣ бросились къ нему, точно сразу понявъ, какую глупость дѣлали, раздражая больные нервы, и наперерывъ предлагали закрыть рояль и прекратить пѣніе.
-- Ахъ, пожалуйста... это пустяки... я не буду... пожалуйста, пойте...-- всхлипывая, шепталъ Валерьянъ, улыбаясь и глотая слезы.