-- Очень интересно-съ. Но вотъ вы говорили насчетъ почерка, въ лупу-то разсматривать... вѣдь, это странно: въ его сочиненіяхъ чувствуется штрихъ твердый, рѣзкій, размашистый. Помните...
Шигаевъ назвалъ книгу.
-- Н-да, превосходное сочиненіе. Я выпросилъ у него три странички изъ брульонца... хорошій автографчикъ!... Такъ и вклеено у меня въ альбомчикъ особый; Его, а потомъ еще W и Z... тоже все изъ брульоновъ.
-- Это Де Пе?
-- Да, Дмитрій Петровичъ.
-- Чрезвычайно удачны иногда типы у него. Помните, этотъ желѣзно-дорожникъ, бонвиванъ? Ежели бы не стиль ихній, очень хорошее сочиненіе; ужь слишкомъ вычурный стиль, точно онъ у нихъ иноходью ходитъ...
-- У Дмитрія Петровича? Прелестный малый, и острякъ... большой руки острякъ. Можете вообразить, у меня есть его тридать двѣ карточки, и каждая съ надписью: такой-то такому-то, такой-то такому-то... А вы не видали карточки N? Какже! Да заходите какъ-нибудь. Я вамъ покажу еще стихи М. Собственноручные, батюшка! Автографчикъ! И въ листъ! огромный форматъ.-- И вдругъ, увидавъ Голоухова, закричалъ, игриво подпрыгивая и оскаливая зубы:-- А! ваше сіятельство, честь имѣю ндравиться!...Наше вамъ съ перцемъ!... Какъ живете-можете нашими молитвами?
Голоуховъ раскланялся, снисходительно улыбаясь.
-- Когда же мы Эльборусъ смотрѣть, господа?-- спросилъ онъ.
-- Дѣйствительно,-- произнесъ Шигаевъ,-- говорятъ, восхитительное зрѣлище.