-- Какъ въ счетъ?... Неужели въ счетъ, князь?-- восклицалъ онъ, уморительно семеня ногами,-- каждую плюху... всякую затрещину?...
-- Это удивительная каналья,-- однообразно продолжалъ Голоуховъ,-- онъ меня положительно конвоируетъ. Вы знаете: онъ ни на шагъ отъ меня не отходитъ... Спитъ у дверей, какъ собака. Если я въ ресторанѣ, онъ въ буфетѣ гдѣ-нибудь трется. Выйду на музыку, онъ изъ-за публики надзираетъ за мной. Побью его -- спрячется гдѣ-нибудь... потомъ приходитъ и какъ ни въ чемъ не бывало торчитъ. Да вотъ, не угодно ли...
Онъ громко свистнулъ и, дѣйствительно, не прошло одной минуты, какъ въ ближайшихъ деревьяхъ послышался трескъ, изъ вѣтвей осторожно высунулся огромный, синебагровый носъ, загнутый клювомъ, и влажные плутовскіе глазки подозрительно уставились на князя.
-- Азорка, ici!
-- А драться не станешь?
-- Ici, мерз...
-- Ты драться станешь; не пойду.
-- Вене иси, Азорка,-- убѣдительно подхватилъ Жако,-- вене!... Что же это ты, братецъ?
Но Азорка даже и не взглянулъ на него, точно завороженный пристальнымъ взглядомъ прекрасныхъ глазъ Голоухова.
-- Да оставить бы его...-- въ смущеніи пролепеталъ Максимъ Григорьевичъ.