-- Ѳедишка, у тебя болтъ голова?-- опросила она мальчугана. Тотъ ничего не отвѣтилъ. Она не повторила вопроса и схватилась за голову.
А Ѳедюшку давно ужъ подстрекало дымовое оконце, прорубленное около печи: "и на что оно заткнуто тряпкой?" -- думалось ему: "дайко-съ я ототкну его да погляжу, авось мамушка не увидитъ... А на улицѣ должно свѣтло теперь, кабы лапти не разбиты -- выбѣгъ бы"... Сторожко глянулъ Ѳедюшка на мать -- та скребетъ да моетъ: "ну, ладно, авось не увидитъ!.." и онъ выдернулъ изъ окошка тряпицу; свѣтлая, лунная ночь глянула на него съ надворья, холодкомъ благодатнымъ пахнуло оттуда... Прислонилъ мальчуганъ свое чумазое лицо къ окошку и воззрился на ясную ночь... Весело ему казалось глядѣть на эту ночь, на эти яркія, мигающія звѣзди, на этотъ сверкающій снѣгъ, облитый голубоватымъ луннымъ сіяніемъ... А тутъ еще охнулъ густой мѣдный гулъ съ колокольни и звонко понесся по простору неоглядныхъ снѣжныхъ полей... "И вправду, словно праздникъ!" -- подумалось Ѳедюшкѣ...
Донесся до него вопросъ матери, но онъ счелъ благоразумнымъ промолчать: голова у него болѣла недавно, а теперь перестала, а отвѣть матери, пожалуй, еще замѣтитъ, что окошко раскрыто, да таску задастъ... Случалось такъ-то!..
А матери снились золотыя грезы... То Троицынъ день снился ей, густыя, зеленыя рощи, раскатистая трель соловья и пѣсни, звонкія пѣсни... То берегъ глубокой рѣчки, поросшій гибкимъ ивнякомъ, снился ей, и сидитъ будто она у того берега, а на колѣняхъ у ней, красивой чернобровой дѣвки, молодая кудрявая голова сосѣдскаго сына Петрухи... А то веч о рки снятся... Хохотъ и возня... опять звонкія пѣсни, уютный уголокъ въ сѣняхъ и опять онъ, удалой...
А то вотъ что-то тяжелое сдавило грудь, сжало сердце... То потянулись надрывающія, безобразныя видѣнья... Брѣетъ Петруху старый солдатъ-инвалидъ и тѣшитъ парня веселыми р о сказнями про солдатское житье, а тотъ чутко вслушивается да угрюмо утираетъ горючія слезы... Какія-то мохнатыя чудища съ большущими, зелеными глазами шумно витаютъ вкругъ него, да какъ-то чудно смѣются, лязгая кривыми, словно сернъ, губами... А вотъ и еще... Это ужъ Егоръ что-то ходитъ за ней по пятамъ и съ мольбою глядитъ въ ея суровыя очи... И чудной онъ какой-то, этотъ Егоръ:-- то смѣется, то плачетъ... а самъ такъ и тонетъ въ какой-то сизо-туманной мглѣ... и цѣпи, тяжелыя цѣпи, тянутся изъ той мглы, замыкая своими тяжелыми звеньями его тонкую, потрескавшуюся отъ лѣтнихъ жаровъ, шею... А онъ всѣ охаетъ да плачетъ, ломая руки, все смѣется какимъ-то чуднымъ, словно надорваннымъ смѣхомъ...
Но снова свѣтъ бьетъ въ глаза... Убѣгаютъ куда-то тяжелые сны, и цѣпи, и мгла, и чудища, а на смѣну имъ солнце ярко горитъ,-- теплое майское солнышко, и пѣсни, веселыя, звонкія пѣсни стономъ стоятъ въ ушахъ... Весело Авдотьѣ... довольная усмѣшка бродитъ по ея полузакрытымъ, блѣднымъ губамъ...
А у Ѳедюшки свои грезы роились. Забота засѣла въ его молодую головенку. Вотъ ужъ двѣ недѣли, какъ онъ не ходитъ въ школу, лаптей нѣту... А жалъ ему этихъ двухъ недѣль... Ишь, съ зимы пріѣхалъ толковитый, ласковый учитель; недѣльку только походилъ онъ при немъ въ школу, а много понялъ и полюбилъ...
Да вотъ бѣда -- лаптей нѣту!.. Эхъ, кабы лѣто... ушли бы они съ учителемъ вонъ подъ ту ракиту, что у луки, сѣли бы они подъ той ракитой и читали книжку. А солнце бы какъ жаръ пекло и жаворонки около нихъ пѣли... Хорошо бы!
И тоска обнимаетъ ребячье сердце, выступаютъ слезы чистыя, какъ хрусталинки, заслоняютъ онѣ сѣрые, бойкіе глазки, сѣрымъ туманомъ...
А лучина трещитъ, разливая копоть, да тусклой свѣтъ...