-- Оно вотъ что, Авдотья Семеновна... Нѣтъ ли мяснику понесть чего... заложить... а?..
-- Чего... на что заложить?.. да что ты, аспидъ, меня мучаешъ-то?..-- озлобленно закричала встревоженная Авдотья.
Мальчуганъ пугливо прижался въ углу печи, жаль ему было отца, но въ головенкѣ все-таки, копошилась думка: "а куда-жь это, батя, убоину дѣвалъ и какъ же мы объ Рождествѣ безъ убоины будемъ!.." -- и зло разбирало его на отца.
Капли пота выступили на блѣдный лобъ Егора. Назойливая мысль охватила его голову и давила какъ тисками... Тупо глядѣлъ онъ на жену, а ту все болѣе и болѣе волновала злостъ.
-- Чего-жъ ты молчишь, клятый! куда дѣлъ убоину? гдѣ деньги дѣвалъ? Не ходилъ, што-ль, къ нему?.. А?.. Да говори же, младенская тя расшиби!..-- она схватила его за плечи и съ силою потрясла... Нѣмая жалоба сверкнула въ глазахъ Егора... Онъ хлопотливо всталъ и закопошился: подпоясывалъ обрывокъ, надѣвалъ шапку...
-- Я сейчасъ... я сейчасъ... я позабылъ объ убоинѣ-то... Ишь, убился!..-- онъ озабоченно потеръ рубецъ на носу и степенно направился жъ двери.
-- Ишь, вѣдь, онолоумѣлъ!..-- проводила его успокоенная Авдотья.
Лучина слабо трещала, разливая тусклый свѣтъ. Сквозь худое окно донесся протяжный колокольный гулъ. Било десять часовъ.
Авдотья торопливо чистила и прибирала избу. Выскребла ножомъ столъ и лавки чисто-н а -чисто, выскребла грязь съ пола, и свалила его въ сѣни; бережно налила изъ полу-разбитой махотки сало въ таганецъ къ святочнымъ вечерамъ; обмела пылъ съ тусклой суздальской иконы, и присѣла къ печкѣ.
Въ ея виски давно ужъ стучалъ угаръ. Въ пылу работы она не замѣтила этого, но когда присѣла -- боль доняла ее. Зеленые круги стояли въ глазахъ. Съ тихимъ стономъ она прилегла на лавку; ребенокъ слабо охнулъ въ люлькѣ, она только рукой махнула...