Праздникъ, великій годовой праздникъ, пахнулъ своимъ свѣтлымъ вѣяніемъ на эту горемыку-матъ, съ ея шаловливымъ сынишкой!..
Вошелъ Егоръ. Тяжело ступилъ онъ съ порога, глубоко вдохнулъ гнилой, угарный воздухъ, и сѣлъ къ столу. Блѣдноголубые глаза его то пугливо разбѣгались по угламъ избы, то какъ-то растерянно смѣялись... Щеки судорожно вздрагивали, кровавый рубецъ запекся на кончикѣ носа, нѣсколько алыхъ капель застыли въ бѣлыхъ волосахъ бороды...
-- Что-жъ, аль въ сѣняхъ оставилъ?-- добродушно обратилась къ нему жена и направилась въ двери.
-- Бата, что-й-то у тебя кровь-то на бородѣ! Аль убился?-- закричалъ мальчуганъ:-- мамушка, глянь-кось!
-- И то, Авдотья, никакъ кровь?-- растерянно опросилъ Егоръ, вытирая полою кафтана лицо.
-- Это съ чего же?.. остановилась Авдотья на полпути къ двери. Сурово-озабоченно глянула она мужу въ лицо.
Егоръ порывисто поднялся съ лавки, и сталъ распоясываться. Онъ силился вызвать беззаботную улыбку на лицо, но слезы упорно подступали хъ глазамъ, и голосъ нервно дрожалъ.
-- Да та такъ маленечно Ѳедосей Денисычъ... Маленечко пословоохотились...-- бевомино бормоталъ онъ:-- и чистота, это, у него, братецъ ты мой!... добавилъ онъ неожиданно, я заискивающе глянулъ въ нахмуренное лицо жены.
-- Да ты чего плетешь-то?.. Аль пьянъ!.. Гдѣ убоину-то дѣвалъ?-- сердито закричала она на него.
Безпомощно опустился Губинъ на лавку.