Послѣ назойливихъ, надрывающихъ криковъ успокоился ребенокъ. Чутко прислушалась баба къ его неровному, хрипливому дыханію и пошла къ столу.
-- Мамушка, ты бы лучинку засвѣтила! послышался съ печи звонкій, дѣтскій голосокъ.
-- И то ищу...
-- Что, мама, батя на убоиной пошелъ?
-- Въ Золотареву пошелъ, а оттуда на убоиной...
-- Дай мнѣ хлѣбушка!..
-- Ишь, черти, все бы вамъ лопать... вотъ, да не проси до завтраго!..-- Баба швырнула на печку кусокъ хлѣба, и зажгла лучину. Яркій, дымный огонекъ вспыхнулъ и освѣтилъ небу.
Въ сѣняхъ послышался кашель.
-- Батя убоину принесъ!-- зазвенѣлъ съ печки радостный дѣтскій голосокъ, и бѣлокурая головка чумазаго мальчугана съ живыми сѣрыми главами шаловливо свѣсилась оттуда.
Мать взглянула на него; веселая усмѣшка скользнула по ея изможденному, вѣчно сердитому, вѣчно озабоченному лицу.