Схоронила Авдотья отца, котораго не очень любила за его строптивость. Братья стали хозяевами. Пошло все по старому; только Егоръ не приходилъ ужъ къ мосткамъ, на-рѣку, когда Дуняха мыла бѣлье, или ходила туда по-воду... Странно это ей показалось; какъ будто недоставало чего..." Какъ это" -- думала она,-- малый въ горѣ: отецъ померъ, а не придетъ погуторитъ... Правда, може въ полѣ копается? да все-жъ-таки улучилъ бы минутку, вырвался..." Только и въ полѣ не оказалось Егора... Не утерпѣла дѣвка, пошла вечеркомъ къ нему въ избу. Видитъ -- совсѣмъ малый ошалѣлъ, словно у него руки отнялись... Она совѣстить его было-принялась, -- не помогаетъ... Плачетъ какъ маленькій и только... "Съ кѣмъ мнѣ, говорить, на работу идти? Что я одинъ-то тамъ сдѣлаю... да для кого работать?" Тутъ онъ какъ-то осмѣлился и то слово выговорить, которое давно у него было на умѣ... "Кабы пошла за меня горемыку, Авдотья Семеновна!" Вымолвилъ это слово Егоръ да и самъ испугался... Великая робость была въ томъ человѣкѣ!..
Подумала, подумала Авдотья, взглянула раза два на Егора, плачущаго навзрыдъ, да и согласилась. Правда, всю ту ночь на пролетъ плакала она какъ безумная, только все-жъ-таки вышла за Егора... Закипѣла у нихъ работа вдвоемъ: все во-время сдѣлали, и ржицу убрали, и посѣялись, и яровое не упустили... У Авдотьи словно мужицкая сила была; у самого Егора и то какъ будто ухватки прибавилось.
Только не повезло что-то имъ. На другой годъ послѣ свадьбы половина Вороновки выгорѣла "отъ неизвѣстной причины"... Сгорѣли и Губины. Съ тѣхъ поръ пошло все хуже ха хуже... А тутъ еще Авдотья родила, да съ самыхъ родовъ прихварывать стада... Ушла ея прежняя сила, не стало былой ловкости, ухватки... Она, положимъ, не лежала,-- работала, да ужъ работа-то была не прежная... Егоръ сталъ еще болѣе забитымъ, еще болѣе безотвѣтнымъ; всѣхъ-то онъ боялся, передъ всѣми кланялся... Боялся онъ и жены,-- ея пылкаго, смѣлаго характера, ея сердитыхъ распеканій... Любилъ онъ ее по-прежнему, если не больше, и все тою же робкою, молчаливою любовью... Авдотья если и не любила мужа, если. и плакала иногда, поглаживая бѣлокурую головку своего Ѳедюшки и вспоминая Петруху, но за то сильно привыкла къ нему...
Послѣ, пожара они выстроились, но плохо: вмѣсто прежней "бѣлой" избы съ хорошимъ дворомъ, поставили "черную". Въ скотинѣ тоже нуждались -- корову, и ту не собрались еще купить съ тѣхъ поръ какъ отъ чумы околѣла старая.
Несмотря на нужду, Авдотья постоянно настаивала, чтобъ Егоръ не брался зимой подъ работу, не забиралъ впередъ денегъ. Она боялась конечнаго разоренія. Душевой надѣлъ тоже не позволяла ему сдавать міроѣдамъ то время сбора податей. Все это она думала замѣнить усиленной лѣтней работой по выгодной цѣнѣ...
Благодаря этимъ распоряженіямъ, а также и работѣ за хорошія, сравнительно, цѣны, Губины и скрипѣли еще на зло всѣмъ невзгодамъ... Иначе давно бы пришлось имъ побираться, какъ то дѣлаетъ едва ли не третья часть Вороновки.
IV.
Лунный свѣтъ тускло пробивался сквозь маленькое оконце въ убогую избушку Губина. Холодно и неприглядно было въ этой избѣ; потрескавшаяся печка безъ трубы загромождала половину избы, а въ остальной половинѣ расположенъ былъ похилённый столъ, весь къ дырахъ, узкая лавка и убогая колыбель на деревянномъ крюкѣ. Съ земляного, сырого пола несло холодомъ. Толстый слой инея лежалъ на уцѣлѣвшихъ стеклахъ окна, да гниломъ узкомъ подоконникѣ и на утлой двери. Холодный вѣтерокъ врывался въ щели худой оконницы. Зеленая склизкая плѣсень покрывала углы стѣнъ, съ потолка капало... И потолокъ, и стѣны -- все было черно отъ дыма.
Синими волнами ходитъ угаръ по избѣ: печку недавно истопили, ужъ не въ терпежъ холодно стало, а теплынь-то вотъ теперь и ходитъ по избѣ мутными, одуряющими волнами...
Въ полутьмѣ неба баба сердито качала колыбель, посылая ругань кричащему что есть мочи ребенку...