Хмѣльные гости поутихли... Ужъ не пилось вино, не дождались остатки жаренаго... Блинцы остывали, а къ нимъ никто не дотрогивался... Всѣ слушали пѣсню... Только чье-то тихое всхлипываніе тревожило общую тишину, но почти не мѣшало пѣвцамъ... Къ нимъ пристало еще два-три голоса, дѣйствительно, хорошихъ и несовсѣмъ еще пьяныхъ...
Ѳедосей Денисычъ отъ полноты чувства сладко закрылъ глава... Казалось, весь онъ улетѣлъ вслѣдъ за ноющими звуками старинной пѣсни... И гости, и праздникъ, и торговыя дѣла,-- все на этотъ разъ ушло куда-то изъ головы, и одна только унылая пѣсня стояла въ ней... "Эхъ!" восторженно вскрикивалъ онъ при началѣ каждой строфы, чувствуя, что все въ немъ замираетъ отъ какого-то сладкаго томленія и уносится въ какую-то недосягаемую даль, вслѣдъ за стройными, нѣжно-дрожащими звуками...
Краснорядецъ былъ страшно угрюмъ и озабоченъ... Брови его сердито хмурились, глаза глядѣли внизъ... Онъ ревниво слѣдилъ за своимъ неистовымъ басомъ, умѣряя его порывы и наблюдая за стройными голосами хора... Тамъ, гдѣ приходилъ чередъ тенорамъ и альтамъ, онъ на мгновеніе останавливался, но за то покрывалъ почти весь хоръ, когда приходилъ его чередъ... И это расшевелила пѣсня... Въ груди у него какъ-то странно млѣло, по спинѣ ходили мурашки... И по мѣрѣ того, какъ пѣсня все глубже и глубже закрадывалась въ его душу, лицо его становилось угрюмѣе и озабоченнѣе, брови сдвигались плотнѣе и плотнѣе... Бывало время, когда имъ овладѣвала какая-то жадная наклонность къ буйству и разгулу. Тогда онъ металъ деньги направо и налѣво, нанималъ музыкантовъ, билъ посуду, выгонялъ семью изъ дома, продавалъ товаръ ни по чемъ, поилъ и встрѣчныхъ, и поперечныхъ... Это бывало рѣдко. И теперь вотъ чуялось ему, что подходитъ такое время... Вотъ почему хмурилось лицо его, и глаза глядѣли угрюмо.
Дьяконъ пѣлъ съ сознаніемъ своего достоинства и съ видомъ знатока. Онъ дѣйствительно былъ знатокъ. Вся его жизнь была въ мірѣ звуковъ, да развѣ еще въ винѣ... Благодаря его стараніямъ, вороновская церковь обладала очень порядочнымъ хоромъ пѣвчихъ.
Наконецъ, пѣсня кончилась. Опять пошло угощеніе и гомонъ... Спустя полчаса попытали-било затянуть другую, но дѣло ужъ не пошло на ладь: голосъ краснорядца началъ издавать какіе-то громоподобные, совершенно неидущіе къ дѣлу, звуки... Баритонъ дьякона хрипѣлъ и прерывался икотой; теноръ Ѳедосея Денисыча и вовсе выдѣлывалъ что-то неподобное, остальные тоже тянули кто въ лѣсъ, кто по дрова... Такъ дѣло и разладилось...
Я вечоръ млада
Во пиру была...
И-ихъ, во пиру-у была-а
Во бесѣдушкѣ-ѣ-ѣ...
Неистово завизжала Абрамиха... Нѣсколько хрипливыхъ, пьяныхъ голосовъ примкнули въ этому визгу и покрыли собой безтолковыя, крикливыя рѣчи, и шумъ пьяной толкотни... Дьяконъ, возмущенный до глубины души этимъ дикимъ хоромъ, махнулъ рукою... Арендаторъ изъ канцеляристовъ, съ трудомъ выговаривая слова, затѣялъ съ нимъ чрезвычайно глубокомысленный, богословскій спорь; кончилось тѣмъ, что оба обнялись и невыразимо плачевными голосами запѣли "херувимскую"... Краснорядецъ долго глядѣлъ на нихъ тупымъ, осовѣлымъ взглядомъ, и вдругъ, понатужившись, пустилъ такую ноту, что всѣ невольно вздрогнули, а конюхъ, убиравшій лошадей на дальнемъ концѣ двора, выронилъ вязанку сѣна изъ рукъ и сказалъ: "Экъ его разбираетъ!"