Въ комнатѣ темнѣло.
Пьяные гости лѣзли другъ къ другу съ поцѣлуями, расточали любовныя рѣчи, мѣшая ихъ съ непристойной руганью... Чьи-то ноги силились изобразить трепака... На раскраснѣвшихся потныхъ лицахъ царилъ какой-то безшабашный, бѣшеный разгулъ... У бабъ смялись головные уборы, и изъ-подъ нихъ лѣзли космы волосъ; глаза ихъ пьяно блестѣли, и задорно заигрывали съ мужичьемъ... Орали какую-то безтолковую пѣсню на разные голоса -- всякъ по-своему... И весь этотъ безобразный содомъ покрывался визгливыми звуками гармоники, пилившей "барыню" въ чьихъ-то проворныхъ рукахъ... Кто-то оралъ подъ нее грязныя прибаутки...
Лампадка предъ иконами погасала, наполняя комнату смраднымъ чадомъ... Синія волны обнимали пьяный пиръ... Въ комнатѣ совсѣмъ стемнѣло.
VII.
Съ утра праздника избушка Губина приняла веселый видъ. Чистыя лавки, столъ, покрытый грубой скатертью, грошовая свѣчка предъ иконой, бѣлая рубашка на Ѳедюшкѣ -- все говорило о Рождествѣ.
Пришелъ отъ обѣдни Егоръ, поздоровалси съ семьею и легъ на лавку: ему что-то нездоровилось. У Авдотьи тоже со вчерашняго угара голова болѣла, но она не ложилась и старательно копалась по хозяйству все утро. Ѳедюшкѣ расчесали косматую, бѣлокурую головенку и смазали ее чѣмъ-то; важно сложивъ ручонки, онъ сидѣлъ за столомъ и серьезными главами смотрѣлъ на мать, хлопотавшую у печи; оттуда тянулъ вкусный мясной запахъ. Но вотъ съ веселымъ, довольнымъ лицомъ, Авдотьи вынула щи со свининой, и подала на столъ; горячій паръ холонулъ отъ нихъ на Ѳедюшку, онъ сладко облизнулся... Мать усмѣхнулась, глядя на него, и подала ему ложку.
-- Сотвори молитву-то!-- наставительно сказала она.
Мальчуганъ сталъ предъ иконой и истово перекрестился.
-- Егоръ, иди обѣдатъ-то!-- позвала Авдотья мужа.
-- Да неохота, что-й-то...-- вяло отозвался тотъ.