-- Вотъ-те-н а... для праздника-то?-- удивленно замѣтила Авдотья: въ кои-то вѣки свѣжинку увидимъ, да и тутъ не хошь?...
Егоръ поднялся и подошелъ къ столу. Лицо его осунулось и какъ-то посинѣло со вчерашняго вечера, глаза глядѣли въ землю.
-- Что ты, аль расхворался?-- заботливо опросила его жена.
-- И то неможется что-то...
Ѳедюшка съ усердіемъ оплеталъ щи. Онъ съ какимъ-то сладострастіемъ ссасывалъ ихъ съ ложки и, посмаковавши вдоволь, проглатывалъ. Глаза его радостно свѣтились, отъ горячихъ какъ огонь щей въ нихъ проступали слезинки...
Аппетитъ Ѳедюшки разобралъ Егора, голодъ проснулся въ немъ; наскоро перекрестившись, онъ принялся за щи. Авдотья ѣла стоя, бережно поднося ложку во рту и откусывая маленькими кусками хлѣбъ. Добродушная улыбка свѣтилась на ея истомленномъ, худомъ лицѣ; хорошіе, умные глаза ласково глядѣли изъ-подъ черныхъ, красивыхъ бровей. Бѣлая, чистая занавѣска охватывала ея грудь; красный, новый платокъ покрывалъ голову.
Солнечный лучъ пробился сквозь талое мѣстечко въ окнѣ, и разливалъ по избѣ веселый, мягкій свѣтъ... "Вотъ онъ, праздничекъ-то Христовъ!" думалось Ѳедюшкѣ, глядя на золотой лучъ.
Въ сѣняхъ дверь рѣзко скрипнула. На снѣгу захрустѣли тяжелые шаги.
Егоръ подносилъ ложку ко рту, когда скрипнула дверь. Пальцы его судорожно сжали ложку, щи потекли и пролились по немъ... Онъ порывисто вскочилъ съ лавки и, не молясь, направился къ печи. Лихорадочная дрожь проняла его, зубы нервно стучали, взглядъ безпокойно блуждалъ...
-- Аль дюже неможется? тревожно спросила Авдотья. Егоръ замычалъ что-то въ. отвѣтъ и проворно полѣзъ на печь...