Дверь широко распахнулась. Въ избу хлынули волны сѣдого, холоднаго пара. Сквозь него обрисовывалась высокая фигура старосты, за нимъ виднѣлась цѣлая толпа народа...
Ѳедюшка недоумѣвающе оглядывалъ входящихъ. Авдотья опустила ложку на столъ и тупо глядѣла на старосту. Толпа вошла въ избу и всю загромоздила ее. Парь все еще стлался клубами по полу, и за нимъ не видать было ногъ вошедшихъ. Солнечный лучъ упалъ на ярко-вычищенную медаль старосты и заигралъ на ней прихотливыми бликами... Мужики переминались съ ноги на ногу. Царило тяжелое молчаніе...
-- Что-жъ... Семеновна... выступилъ староста;-- надо бы обыскъ... Знамо, може и не вашъ грѣхъ, а все надоть по порядку...
-- Ужъ это какъ водится... знамо надоть... по закону... по-слышались сдержанные голоса.
-- Какой обыскъ?.. Аль мы воры какіе?.. слабо заявила Авдотья; тяжелая мысль все болѣе и болѣе овладѣвала ею: странное поведеніе мужа становилось понятнымъ... И злость, и тоска: душили ее...
-- Да чего тамъ!.. выступилъ къ столу рыжій мужикъ въ новомъ дубленомъ полушубкѣ съ курпявовой опушкой,-- вотъ она моя свѣжина и есть!.. У мясника окромя говядины въ продажѣ ничего нѣту... И онъ ткнулъ грязнымъ мозолистымъ пальцемъ въ кусокъ свѣжины, лежавшій на деревянномъ кружкѣ.
Авдотья поняла все... Отчаянно схватила она себя за голову и слабо крикнула... Срамъ душилъ ее, слезы, какимъ-то жгучимъ клубкомъ, подступали въ горлу... Безпомощно опустилась она на полъ, и зарыдала страшнымъ, болѣзненнымъ рыданіемъ... Вся она какъ листъ дрожала. Ея черные волосы разсыпались безпорядочными прядями по лицу... Ногти впились въ это страдальческое лицо и оставляли на немъ синіе слѣды...
Ѳедюшка съ отчаяннымъ воплемъ бросился къ матери, и цѣпко охвативъ ея шею своими рученками, раздирающимъ голосомъ кричалъ: "мама, родимая, мама"...
Хилый, болѣзненный плачъ встревоженнаго ребенка послышался изъ колыбели...
Губинъ потерянно смотрѣлъ съ печи на эту сцену... Онъ охватилъ обоими руками горѣвшую голову, и какъ-то безсильно хныкаль...