Мужики встревоженно скучились среди избы...
Жирныя щи остыли и подернулись саломъ; паръ тонкой струйкой поднимался отъ нихь къ потолку. Голиковъ конфузливо перебиралъ шерстинки своей опушки, и сосредоточенно глядѣлъ на дымящуюся свѣжину... У одного изъ понятыхъ, сѣденькаго изможденнаго старичка, выступила крупная слеза; солнечный лучъ ударилъ въ нее и зажегъ веселымъ огонькомъ.
Староста тяжело дышалъ и сокрушительно вздыхалъ.
-- Эко, робя, горе-то!..-- отозвался кто-то изъ понятыхъ.
-- Не воруй!..-- сурово произнесъ Голиковъ.
VIII.
Яркое зимнее солнышко весело играло на зеленомъ сукнѣ, покрывавшемъ столъ въ судейской камерѣ. Чешуйчатая цѣпь красиво горѣла на темно-синемъ пиджакѣ судьи. Груда уже рѣшенныхъ дѣлъ лежала около него. Утомленіе отпечатлѣлось на его добродушномъ лицѣ, глаза какъ-то апатично смотрѣли на окружающихъ.
Онъ отбросилъ только-что поконченное дѣло и спросилъ брюзгливо:
-- Ну что, есть еще?
-- Вотъ, еще уголовное!-- подсунулъ ему кипу бумагъ письмоводитель.