Въ передней послышался робкій кашель.
-- Кто тамъ?-- окликнулъ Ѳедосей Денисычъ.
-- Это я-съ...-- отозвался тихій голосъ.
-- Да кто ты-то? Экіе дурачье! Сколько разъ говорятъ -- сказывайся...
-- Я-съ... Егоръ Губинъ... къ вашей милости, Ѳедосей Денисычъ...
Въ дверяхъ показалась обдерганная фигура мужика. Поверхъ разодраннаго полушубка на немъ былъ напяленъ зипунъ. Зипунъ этотъ былъ какой-то рыжій отъ долгаго употребленія; безчисленныя заплаты покрывали его; тутъ былъ клокъ и отъ бабьей полосатой юбки, и отъ смураго толстаго сукна, и отъ небѣленой рѣднины... Изъ-подъ лохмотьевъ зипуна виднѣлись рваныя овчины полушубка. Грязная веревка опоясывала зипунъ; невыразимо заскорузлыя штаны были вправлены въ онучи, зашнурованныя конопляными оборочками; на ногахъ грубые, растрепанные лапти... Бѣлые, словно ленъ, волосы на головѣ и маленькой бородкѣ, грязно-голубые, словно умоляющіе о чемъ-то глаза, печать испуга, застывшаго въ мелкихъ чертахъ маленькаго лица, легкая, тревожная дрожь ввалившихся щекъ, -- все это производило какое-то щемящее впечатлѣніе, и какъ-то влекло къ этому нищенски-одѣтому мужику, но какъ влекло -- хотѣлось помочь ему, дать ему крѣпкое, теплое платье, накормить его досыта, а затѣмъ какъ можно скорѣй позабыть, и тревогу, застывшую на лицѣ, и нѣмую, боязливую жалобу во взглядѣ...
-- Куда ты прёшь-то? Не можешь за дверями постоятъ? Видишь, чистота!.. Ишь, лапищи-то!..-- возмущался Золотаревъ.
-- Да я, Ѳедосей Денисычъ, кабыть обтеръ лапти-то,-- сконфуженно ретируясь,-- бормоталъ Егоръ.
-- Ну, ты чего припёрся?
-- Счесться бы, къ вашей милости...