Я съ любопытствомъ оглянулъ молящагося. То былъ высокій, сгорбленный старикъ съ огромной лысой головою, съ бородою вплоть до пояса... Лицо было крайне простое и добродушное; въ тихихъ, голубыхъ глазахъ свѣтилась какая-то трогательная, дѣтская наивность...
На лавкѣ, прикорнувъ къ какой-то кадушкѣ, совсѣмъ одѣтый, спалъ мальчикъ лѣтъ двѣнадцати; на его бѣлокурой, кудрявой головкѣ, на его полуоткрытомъ, румяномъ ртѣ, почивало то же добродушіе, та же беззавѣтная наивность, что поражала такъ въ лицѣ ходока. Это былъ его внучекъ, съ которымъ онъ ѣхалъ до станціи и едва не замерзъ.
Въ сторожку стали набираться говѣльщики. Попъ что-то запоздалъ: къ заутрени заблаговѣстили, когда ужъ я выѣхалъ въ Яблонца.
На дворѣ совершенно распогодилось. Ни одно облачко не застилало синяго неба. Широкое, сугробистое поле такъ и алѣло подъ лучами только-что поднявшагося солнца. Крѣпко морозило. Отдохнувшія лошади, отфыркиваясь и прядая ушами, неслись какъ вѣтеръ. Колокольчики пѣвуче будили степную тишь въ перемежку съ торжественными звуками Яблоновскаго колокола. Откуда-то, недалека, еще доносился колокольный гулъ... Даль сверкала и сливалась съ сверкающимъ небомъ... Чуть видно искрился крестъ на какой-то церкви... Позади насъ, за Яблонцемъ, въ сторону Битка, чернѣлся лѣсъ и опять искрились два, три креста... А за лѣсомъ тонуло въ алыхъ лучахъ Красноярье, раскинутое на горѣ, синѣлъ Тамлыкъ, до избъ котораго не добрались еще солнечные лучи, успѣвъ только зарумянить крутые столбы дыма, прихотливо поднимавшагося изъ трубъ...
Какая-то чистая, здоровая свѣжесть обнимала меня... Что-то бодрое, беззавѣтно-смѣлое словно разливалось по жиламъ...
Яковъ похлопывалъ рукавицами и весело покрикивалъ на лошадей. Григорій отсталъ, и не спѣша трусилъ на своей косматой лошаденкѣ.
"Вѣстникъ Европы", No 2, 1880