-- Какъ-же не хлопотать!.. Я разовъ пятокъ въ Питерѣ-то побывалъ, все по-пусту!.. Тысячи три только своихъ приложили... Въ конецъ разорились... Знамо дѣло... Кабы другой кто захватилъ, глядишь и взяло-бы наше...-- Ходокъ сокрушительно вздохнулъ; -- теперь одинъ конецъ: новыя мѣста... А то хоть ложись да помирай... Міръ такъ и присудилъ: коли я облюбую землю, дворовъ тридцать сразу переселить, а остальныхъ года черезъ два...
-- Кому-жъ ваша-то земля останется?
Ходокъ пренебрежительно махнулъ рукой.
-- Пускай кто хочетъ беретъ... Толку-то въ ней немного -- почитай сто лѣтъ пашется безъ навоза... Може купецъ какой засядетъ да подъ степь пуститъ, гурты отгуливать... Пускай ужъ разводятся, видно ихъ, толстопузыхъ, царство пришло...
Въ тонѣ ходока задрожали злобныя нотки...
Говоръ затихъ. Сторожъ все покуривалъ трубочку да поплевывалъ. Ходокъ вздыхалъ и тяжело ворочался въ глубинѣ палатей.
-- Что-то отецъ Аѳанасій нейдетъ, -- пора бы и заутреню начинать?-- заговорилъ сторожъ. Ходокъ отвѣтилъ ему что-то, и опять сдержанный говоръ послышался съ палатей. Но я ужъ не вслушивался въ этотъ говоръ: дрема одолѣла меня...
-----
Когда я проснулся, въ оконце, густо запушенное морозомъ, тускло брезжилъ розовый разсвѣтъ. Ходокъ стоялъ среди избы и, благоговѣйно кладя поклоны, молился.
"Господи, владыко живота моего, -- разносилось въ полусумракѣ сторожки, -- духа праздности, унынія, любоначалія, празднословія, не даждь мы... духа же цѣломудрія, смиренномудрія, терпѣнія, любви даруй ми рабу твоему... Ей, Господи, Царю, даруй ми врѣти моя прегрѣшенія, и не осуждати брага моего"...