Дѣло уладилось. Я выкурилъ двѣ-три папиросы. Вошелъ мой Яковъ, потерся у печки, посушилъ варежки и опять отправился къ лошадямъ. Григорій то-и-дѣло выбѣгалъ "смотрѣть погоду"; каждый разъ она, по его словамъ, была, "кажись, ничего"... Чѣмъ дольше я сидѣлъ въ избѣ, тѣмъ больше онъ тревожился, тѣмъ больше ему не сидѣлось на мѣстѣ...
Наконецъ, поутихло. Мы вышли изъ избы. Григорій вывелъ изъ хлѣва маленькую, шаршавую лошаденку и собирался садиться на нее. Такъ какъ вешки ясно видѣлись по дорогѣ, и подзёмка несла чуть-чуть, то я сказалъ ему, чтобы онъ привязалъ пока лошадь сзади и садился въ сани. Онъ-было полѣзъ на тѣсный облучокъ.
-- Садись со мною рядомъ, а то Якову будешь мѣшать,-- остановилъ я его.
Усѣлись. Поѣхали. Сквозь туманные обрывки тучъ кое-гдѣ свѣтились звѣздочки и синѣлось небо. Морозило. Снѣгъ неистово скрипѣлъ подъ санями...
-- Тутъ Калинкины дворики придутъ,-- промолвилъ Григорій.
-- Скоро?
-- Версты четыре, а то и меньше...
Дорога, часто усаженная соломенными вешками, тянулась около рѣки. Влѣво -- рѣка, вправо -- чистое поле... Лошади скоро уморились: снѣгъ доходилъ имъ почти до колѣна. Полозья врѣзались... Поѣхали шагомъ. Яковъ то-и-дѣло похлопывалъ рукавицами. Григорій бочкомъ сидѣлъ около меня и посматривалъ по сторонамъ.
-- А, должно быть, плохо тебѣ живется, Григорій?-- обратился я къ нему.
-- Чего ужъ...-- Онъ помолчалъ немного.-- Оно бы и нешт о, да вотъ хлѣбушко-то... Недостача все... А тамъ ребятишки малы, все самъ да самъ... Баба тоже хвораетъ, съ самыхъ родовъ... Животомъ жалятся... молоко вотъ тоже пропало...