Дверь онъ нашелъ отпертою, а Захарова -- въ сонномъ забвеніи, но ему и на мысль не пришло разбудить Захарова здоровымъ ударомъ ноги, какъ бывало иногда. Теперь онъ осторожно наложилъ крючекъ и тихо, стараясь не стучать сапогами, прошелъ въ спальню. Тамъ лампадка мирно разливала тускло и мягко-озаряющій свѣтъ, отъ кафельной печки несло тепломъ, ровное дыханіе Гальки доносилось изъ-подъ полога маленькой кроватки. Егоръ Петровичъ раздѣлся и сѣлъ на кровать; возбужденіе его не проходило, нѣсколько минутъ онъ не рѣшался будить крѣпко спавшую Полину Михайловну, но, наконецъ, не утерпѣлъ и осторожно притронулся къ ея плечу.
-- Мамка... Полька!-- сладко прошепталъ онъ.
-- Спи, спи, Юрокъ,-- съ просонья отозвалась m-me Каплюжная и, повернувшись на другой бокъ, съ пріятностью засвистѣла носомъ.
-- Но послушай, мамка... слушай, что случилось,-- возбужденнымъ шепотомъ заговорилъ Егоръ Петровичъ.-- На бархатѣ ротонда будетъ... на мѣху... какую душа желаетъ.
Но Полина Михайловна только пролепетала: "ужо, ужо, лучше ужо!" и впала въ безповоротный сонъ.-- Экая соня!-- съ досадою вымолвилъ Егоръ Петровичъ, раздражительно юркнувъ подъ одѣяло.
Но невнятное бормотанье Гальки привлекло его вниманіе; онъ поднялся и, подойдя къ ея кроваткѣ, откинулъ пологъ. Раскраснѣвшаяся дѣвочка премило разметала рученки и шевелила губками: "папка, кайтинку... кайтинку, папка, Гайкѣ". Егоръ Петровичъ блаженно улыбнулся и, прикоснувшись губами ко лбу Гальки, истово перекрестилъ ее и закрылъ пологъ.
Но, закрывая пологъ, онъ ощутилъ боль въ правой рукѣ: внѣшнюю поверхность пальцевъ будто щипало. Онъ подошелъ къ лампадкѣ и поднесъ руку къ свѣту: на суставахъ краснѣли ссадины. Это были слѣды того удара кулакомъ, который онъ нанесъ Ѳетюку, когда свалилъ его выстрѣломъ. На эти ссадины Егоръ Петровичъ осторожно наложилъ паутину.
Между тѣмъ, возбужденіе его утихло. Умиротворенный и спокойный, онъ легъ, съ величайшей аккуратностью натянувъ на себя одѣяло. И только сквозь дремоту внезапно вздрогнулъ к открылъ глаза: ему пригрезился Ѳетюкъ въ тотъ моментъ, когда его связаннымъ привели въ участокъ. Лицо его, искривленное отъ боли и злобы, забрызганное грязью и потемнѣвшей кровью, смотрѣло на Егора Петровича странно-неподвижнымъ, воспаленнымъ и тревожнымъ взглядомъ.
-- Тьфу ты, каторжный,-- пробормоталъ Егоръ Петровичъ,-- и во снѣ-то представляется!
Черезъ нѣсколько минутъ всѣ Каплюжные покоились мертвымъ сномъ.