Но бабушка и Галька явились въ столовую позднѣе. Тогда Егоръ Петровичъ успѣлъ уже облечься въ халатъ и туфли и, мечтательно покуривая папиросу, прихлебывалъ горячій чай.
Бабушка была сморщенная, кропотливая старушка, съ кроткимъ и какъ бы нѣсколько испуганнымъ лицомъ, одѣтая въ темненькое платье. Она тотчасъ же захлопотала вокругъ самовара: безшумно и проворно перебирала посуду, наливала чай, намазывала тартинки; какъ-то украдкой и необыковенно скоро сама выпила одну чашку "въ прикуску"; тихо усмиряла шаловливую дѣвочку и, видимо, усиливалась быть совершенно незамѣтной. Обращаясь къ Егору Петровичу, она говорила: "вы, Егоръ Петровичъ"; подавая ему стаканъ, приподнималась съ мѣста и какъ будто присѣдала.
Егоръ Петровичъ чувствовалъ себя хорошо. Протянувъ ноги, онъ отдувался, потягивался и заигрывалъ съ Галькой.
-- Галька! такъ не хочешь въ участокъ?-- говорилъ онъ.-- Погоди, какъ только будешь баловаться, такъ и засажу тебя. Вотъ на праздники наловлю жуликовъ и тебя съ жуликами засажу.
Но Галька, какъ видно, привыкла къ шуткамъ Егора Петровича. Она влѣзала къ нему на колѣна, теребила его за усы, снова соскакивала, заливаясь звонкимъ хохотомъ, и не обращала ни малѣйшаго вниманія на тихія укоризны бабушки. И веселый задоръ Гальки увлекъ Егора Петровича. Сначала онъ щекоталъ ее, давалъ ей легкіе подзатыльники и шлепки, видимо, снисходя къ ея возрасту и твердо памятуя, что онъ отецъ и человѣкъ солидный, но, мало-по-малу, высокомѣрная снисходительность исчезала въ его шуткахъ. Онъ сталъ мычать, какъ корова, блеять, какъ овца, хрюкать, точно поросенокъ, и, въ концѣ-концовъ, совершенно превратился въ ровесника Гальки. Даже старушка разцвѣла и смѣло улыбнулась: она почувствовала себя взрослой среди этихъ шалуновъ.
Впрочемъ, съ появленіемъ Полины Михайловны Егоръ Петровичъ снова пришелъ въ равновѣсіе. Слегка отстранивъ Гальку, онъ разсказалъ женѣ нѣкоторыя новости, по обычаю извлеченныя изъ свѣжихъ полицейскихъ донесеній. Повѣсился одинъ студентъ, не съумѣвшій продлить свое существованіе уроками и перепиской; правда, студентъ былъ еврей. Зарѣзался мастеровой человѣкъ осколкомъ бутылки,-- безпробудно пьянствовалъ двѣ недѣли. Попался въ шкифъ машины мальчуганъ двѣнадцати лѣтъ,-- умеръ. Отравилась сѣрными спичками дѣвица мѣщанскаго званія,-- развратная.
M-me Каплюжная слабо ахала, пережевывая сахарный кренделекъ; иногда же изъяснялась прилично случаю; говорила: "по дѣломъ!" "не пьянствуй!" "не лѣзь, куда не слѣдуетъ!" (шутка ли, въ колесо полѣзъ!). Но вообще замѣтно было, что все это говорила она изъ приличія. Подобныя новости, или "случаи", или, наконецъ, "происшествія", какъ ихъ принято называть въ полицейскихъ протоколахъ, едва ли не каждый вечеръ предъявлялись ей Егоромъ Петровичемъ, и не каждый вечеру было расточать свою чувствительность m-me Каплюжной.
Но гораздо болѣе она оживлялась, когда въ сообщеніяхъ Егора Петровича преобладали "дерзкія кражи", грабежи, убійства, побѣги изъ остроговъ и съ каторги.
-- Вотъ бы тебѣ, Юрокъ!-- восклицала тогда она,-- вотъ бы накрыть! Вотъ бы выслѣдить!-- и глаза ея блестѣли и переполнялись живымъ восторгомъ.
Однако, Егоръ Петровичъ всегда отмалчивался въ такихъ случаяхъ. Онъ вообще былъ изъ тѣхъ людей, которые съ недовѣріемъ относятся къ свойствамъ женскаго язычка. Правда, онъ сообщалъ Полинѣ Михайловнѣ итоги своихъ разъисканій и подвиговъ, говорилъ ей о похвалахъ, исходящихъ отъ начальства, дарилъ ей награды, ежели таковыя выходили въ формѣ единовременной денежной выдачи, но о своихъ намѣреніяхъ скромно и твердо умалчивалъ.