Руса была тоже въ траурѣ и входила нѣсколько разъ, принося чай и подносъ со сластями. Абажуръ приподнимался; старухи подносили платки къ глазамъ, вздыхали и угощались пирожнымъ.
Жоанъ Эдуардо сидѣлъ въ углу рядомъ съ глухою сеньорою Гансозо, спавшею съ открытымъ ртомъ. Взоръ его тщетно устремлялся весь вечеръ на Амелію, которая сидѣла, не двигаясь, опустивъ голову и перебирая въ рукахъ батистовый платокъ. Отецъ Амаро и каноникъ Діасъ пришли въ девять часовъ. Амаро подошелъ къ сеньорѣ Жоаннерѣ и сказалъ серьезнымъ тономъ:
-- Сеньора, васъ постигло тяжелое горе. Но утѣшайтесь мыслью о томъ, что ваша дорогая сестрица лицезрѣетъ теперь Іисуса Христа.
Среди окружающихъ послышались рыданія. Въ комнатѣ не было свободныхъ стульевъ, и священники сѣли по краямъ дивана, рядомъ съ плачущею Амеліею и ея матерью. Ихъ считали теперь членами семьи, и дона Марія шепнула даже на ухо донѣ Жоакинѣ Гансозо:
-- Какъ пріятно видѣть ихъ всѣхъ четверыхъ вмѣстѣ!
Собраніе длилось до десяти часовъ. Всѣмъ было скучно и непріятно. Тишина нарушалась только непрерывнымъ кашлемъ Жоана Эдуардо, простудившагося на-дняхъ. По мнѣнію доны Жозефы Діасъ, "онъ кашлялъ только, чтобы дѣлать всѣмъ непріятность и подрывать уваженіе къ покойникамъ".
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Въ субботу въ восемь часовъ утра дона Жозефа Діасъ вошла съ Амеліею въ соборъ. День былъ пасмурный, и въ церкви стоялъ полумракъ. Лицо Амеліи было мертвенно-блѣдно подъ черною кружевною косынкою. Дѣвушка опустилась на колѣни передъ алтаремъ Скорбящей Божіей Матери и замерла неподвижно, склонивъ голову надъ молитвенникомъ. Дона Жозефа преклонила на минуту колѣни передъ главнымъ алтаремъ и медленно отворила дверь въ ризницу. Отецъ Амаро гулялъ тамъ взадъ и впередъ, заложивъ руки за спину.
-- Ну, что-же?-- опросилъ онъ при видѣ старухи, и въ глазахъ его вспыхнуло безпокойство.
-- Она здѣсь,-- отвѣтила та торжествующимъ голосомъ.-- Я зашла за нею сама и поговорила строго, безъ церемоній. Теперь очередь за вами.