-- Какіе тутъ могутъ быть законы?-- спросилъ онъ, покачивая ногою.-- Вы хотите подать на священника жалобу? Но на какомъ основаніи? Развѣ онъ побилъ васъ, или укралъ у васъ часы, или выбранилъ васъ въ печати? Нѣтъ. Такъ чего же вы хотите?
-- Но онъ оклеветалъ меня передъ невѣстою самымъ гнуснымъ образомъ, сеньоръ! Я никогда не дѣлалъ ничего дурного.
-- У васъ есть свидѣтели?
-- Нѣтъ.
-- Такъ что же вы можете предпринять?
Сеньоръ Годиньо оперся локтями о столъ и заявилъ, что не можетъ ничего сдѣлать для него, какъ адвокатъ. Судъ не разбираетъ подобныхъ вопросовъ, т. е. нравственныхъ драмъ, разыгрывающихся въ семьяхъ... А какъ частный человѣкъ, онъ тоже ничего не можетъ сдѣлать, такъ какъ не знаетъ ни отца Амаро, ни Амелію съ матерью. Конечно, ему очень жаль молодого человѣка, но не надо было влюбляться въ глупую ханжу...
Жоанъ Эдуардо перебилъ его.
-- Она не виновата, сеньоръ. Виноватъ тутъ негодяй-священникъ и всѣ прочія канальи -- соборный причтъ.
Сеньоръ Годиньо строго поднялъ руку и посовѣтовалъ молодому человѣку не употреблять подобныхъ выраженій. Гадкая роль священника не была доказана. Возможно, что онъ вліялъ на дѣвушку только, какъ опытный духовникъ. И вообще не слѣдовало говорить вещей, подрывающихъ престижъ духовенства, безъ котораго невозможно обойтись въ благоустроенномъ обществѣ. Это можетъ привести только къ анархіи.
Жоанъ Эдуардо стоялъ неподвижно у стола, и лицо его приняло глубоко разочарованное выраженіе. Это разсердило адвоката, и онъ сказалъ сухо, подвигая къ себѣ какую-то толстую книгу: