Маркиза д'Алегросъ овдовѣла въ сорокъ три года и стала жить большую часть года въ своемъ имѣніи. Это была добрая и лѣнивая женщина, благоговѣвшая передъ духовными лицами и вѣчно занятая церковными дѣлами; при ея домѣ даже была устроена часовня. Обѣ дочери ея, воспитанныя въ страхѣ Божіемъ и въ поклоненіи послѣднимъ модамъ, были ханжами и говорили съ одинаковымъ жаромъ о христіанскомъ смиреніи и о послѣднихъ модныхъ журналахъ. Одинъ журналистъ того времени оказалъ про нихъ:-- Онѣ думаютъ каждый день о туалетахъ, въ которыхъ явятся въ рай.
Маркиза предназначила Амаро къ духовной карьерѣ. Его худенькая, блѣдная фигурка вполнѣ соотвѣтствовала этому назначенію. Онъ любилъ атмосферу церквей и часовенъ и лучшимъ удовольствіемъ было для него сидѣть среди женщинъ, прижавшись, къ теплымъ юбкамъ, и слушать ихъ разсказы о святыхъ. Маркиза не пожелала отдать его въ школу, опасаясь вліянія скверныхъ товарищей и духа невѣрія. Домашній капелланъ преподавалъ ему латынь, а старшая дочь маркизы, дона-Луиза давала ему уроки французскаго языка и географіи.
Амаро былъ очень тихимъ ребенкомъ; онъ никогда не игралъ и не бѣгалъ, былъ очень трусливъ и даже спалъ при свѣтѣ лампы рядомъ со старою прислугою. Женская прислуга маркизы очень портила его; его находили хорошенькимъ мальчикомъ, цѣловали, щекотали постоянно, и онъ привыкъ вертѣться среди юбокъ, близко соприкасаясь съ женскими тѣлами, что доставляло ему большое удовольствіе. Иной разъ, когда маркизы не было дома, горничныя наряжали его въ женское платье, забавляясь вмѣстѣ, съ нимъ. Амаро позволялъ имъ дѣлать съ собою все, что угодно. Глаза его затуманивались, на щекахъ появлялся нехорошій румянецъ. Прислуга посвящала его, кромѣ того, во всѣ свои сплетни и интриги. Амаро поневолѣ сдѣлался лгуномъ и сплетникомъ, рылся въ чужихъ вещахъ, вертѣлся среди грязныхъ юбокъ и фальшивыхъ волосъ. Онъ былъ невѣроятно лѣнивъ и утромъ подолгу валялся въ постели, плотно закутавшись въ одѣяло и обнявъ подушку.
Однажды въ воскресенье, вернувшись утромъ съ обѣдни, маркиза упала на террасѣ и скоропостижно скончалась. Въ завѣщаніи она распорядилась отдать Амаро въ пятнадцать лѣтъ въ семинарію, чтобы онъ сдѣлался священникомъ. Обязанности исполнить это распоряженіе возлагалась на отца Лизета. Амаро было въ то время тринадцать лѣтъ.
Дочери маркизы переселились по смерти матери къ теткѣ, а Амаро отправили къ его дядѣ-торговцу. Это былъ толстякъ, женатый на дочери бѣднаго чиновника, которая вышла за него, чтобы уйти изъ родительскаго дома, гдѣ ей приходилось жить въ бѣдности. Она ненавидѣла мужа, его ласку, его волосатыя руки и бѣдный кварталъ, гдѣ они жили. Мужъ, наоборотъ, обожалъ ее, осыпалъ дорогими подарками и называлъ своею герцогинею.
Амаро не встрѣтилъ въ домѣ дяди ласковаго женскаго элемента, окружавшаго его у маркизы. Тетка почти не обращала на него вниманія. Она сидѣла цѣлыми днями у окна, напудренная и разодѣтая въ шелкъ, читая романы или театральную хронику и ожидая, когда пройдетъ подъ окномъ ея ухаживатель. Дядя воспользовался мальчикомъ и поставилъ его за прилавокъ, заставляя вставать въ пять часовъ утра. Оба ненавидѣли племянника, жалѣя каждый кусокъ хлѣба, который онъ съѣдалъ у нихъ. Амаро худѣлъ и плакалъ цѣлыя ночи напролетъ. Онъ зналъ, что долженъ поступить пятнадцати лѣтъ въ семинарію, и ждалъ этого времени, какъ освобожденія отъ тяжелаго ига.
Никто никогда не спрашивалъ его о вкусахъ и наклонностяхъ. Ему навязывали священническую рясу, и пассивная натура мальчика покорно принимала ее. Правда, онъ ничего не имѣлъ противъ того, чтобы сдѣлаться священникомъ. Онъ видѣлъ много отцовъ церкви въ домѣ маркизы. Это были все изящные, холеные господа, обѣдавшіе за однимъ столомъ съ гидальгами и нюхавшіе табакъ изъ золотыхъ табакерокъ. Ему нравилась профессія, благодаря которой онъ могъ жить среди женщинъ, шептаться съ ними, чувствовать близко пріятную теплоту ихъ тѣла и получать подношенія на серебряныхъ подносахъ.
За годъ до поступленія въ семинарію дядя сталъ посылать его къ учителю для усовершенствованія въ латинскомъ языкѣ и освободилъ отъ прилавка. Въ первый разъ въ жизни Амаро почувствовалъ себя свободнымъ. Онъ ходилъ къ учителю одинъ, гулялъ по улицамъ, видѣлъ городъ, смотрѣлъ на ученье солдатъ, заглядывалъ въ двери кофеенъ, читалъ афиши. Особенно привлекали его вниманіе женщины. Онъ сталъ мечтателенъ, и по ночамъ ему часто чудились во мракѣ женскія фигуры или отдѣльныя части ихъ тѣла: то ножка въ лакированной ботинкѣ и бѣломъ чулкѣ, то округлая рука въ короткомъ рукавѣ. Въ это время перспектива быть священникомъ перестала привлекать его, потому что онъ не могъ жениться. Товарищи, занимавшіеся съ нимъ вмѣстѣ у учителя, успѣли оказать на него дурное вліяніе. Онъ сталъ курить потихоньку, похудѣлъ и пожелтѣлъ.
Когда онъ поступилъ въ семинарію, длинные, сыроватые коридоры, тусклое освѣщеніе, черныя рясы и благоговѣйная тишина произвели на него сперва подавляющее впечатлѣніе. Но онъ скоро подружился съ нѣкоторыми товарищами. Они перешли съ нимъ на ты и допустили въ свой кружокъ, гдѣ разсказывались анекдоты о преподавателяхъ, взводилась всевозможная клевета на ректора, и высказывались жалобы на затворническій образъ жизни въ семинаріи. Почти всѣ семинаристы скучали по своей прежней вольной жизни. Дворъ для рекреацій съ жалкими деревьями и высокими, скучными стѣнами казался имъ слишкомъ тѣснымъ; они задыхались въ узкихъ коридорахъ и въ залѣ Святого Игнатія, гдѣ они учили вечеромъ уроки. Всѣ скучали по дому и завидовали свободнымъ людямъ, какъ-бы бѣдны и несчастны тѣ ни были. Амаро не оставилъ дома никого и ничего близкаго. Дядя былъ грубый человѣкъ, тетка сидѣла цѣлый день недовольная и напудренная. Но невольно и онъ сталъ скучать по воскреснымъ прогулкамъ и по ярко освѣщеннымъ улицамъ.
Однако его пассивная натура покорилась понемногу, и онъ втянулся въ семинарскій распорядокъ, какъ послушная овца. Онъ старательно готовилъ уроки, аккуратно исполнялъ всѣ духовныя обязанности и достигъ хорошихъ отмѣтокъ.