Ему было совершенно непонятно, какъ можетъ нравиться семинарская жизнь. Нѣкоторые изъ это товарищей блаженствовали, шепча съ опущенною головою тексты изъ Священнаго Писанія, и блѣднѣли въ экстазѣ, молясь въ часовнѣ. Онъ не понималъ также тщеславныхъ товарищей, которые жаждали получить аристократическій приходъ или мечтали о профессіяхъ внѣ церкви. Амаро не мечталъ ни о какой карьерѣ.
-- Я, право, не знаю,-- отвѣчалъ онъ на вопросы о его будущемъ.
Разговоры нѣкоторыхъ товарищей, считавшихъ семинарію тюрьмою, сильно волновали его иногда. Эти мальчики рвались на волю и порывались даже бѣжать, строя планы бѣгства и измѣряя высоту оконъ. Ихъ привлекали трактиры, бильярдъ, женщины. Эти разговоры волновали Амаро и дѣйствовали на его воображеніе. Онъ ворочался по ночамъ на жесткой постели, и его сны и мечты были проникнуты горячимъ желаніемъ женщины. Ему казалось иногда, что во мракѣ кельи сверкаютъ глаза Искусителя. Онъ кропилъ свою постель святою водою, но не рѣшался признаться въ этихъ искушеніяхъ на исповѣди.
И вокругъ себя онъ чувствовалъ подобные же случаи возмущенія природы. Усиленныя занятія, посты и покаянія могли обуздать тѣло и привить ему машинальныя привычки, но подъ спокойною внѣшностью тихо волновались страсти, какъ змѣй въ гнѣздѣ. Больше всѣхъ страдали отъ воздержанія сангвиники; когда они оставались одни, темпераментъ прорывался наружу: они боролись, дѣлали гимнастику, устраивали безпорядокъ. У слабыхъ и болѣзненныхъ учениковъ семинарская атмосфера вызывала безпредѣльную печаль и молчаливость. У нихъ развивались мелкіе пороки: страсть къ картамъ, къ чтенію романовъ, къ куренію. Это были прелести грѣха.
При всемъ этомъ Амаро былъ набоженъ, горячо молился, безгранично вѣрилъ въ нѣкоторыхъ святыхъ, очень боялся Бога. Но онъ ненавидѣлъ затворническій режимъ семинаріи. Ему казалось, что на волѣ, внѣ семинарскихъ стѣнъ, онъ былъ бы добрымъ, чистымъ, глубоко вѣрующимъ. Онъ худѣлъ и даже заболѣлъ въ послѣдній годъ пребыванія въ семинаріи нервною горячкою.
Въ посту Св. Матѳея Амаро принялъ, наконецъ, священническій санъ. Вскорѣ послѣ этого онъ получилъ, еще въ семинаріи, слѣдующее письмо отъ отца Лизета:
"Дорогой мой сынъ и молодой коллега! Теперь, когда вы приняли священный санъ, я считаю своимъ долгомъ дать вамъ отчетъ въ оставленномъ вамъ наслѣдствѣ, такъ какъ желаю исполнить до конца возложенную на меня нашею драгоцѣнною маркизою обязанность. Сообщаю вамъ поэтому, дорогой мой сынъ, что сумма, оставленная вамъ маркизою, истрачена вся до послѣдняго, гроша. Я пользуюсь также настоящимъ случаемъ, чтобы сообщить вамъ кое-что о вашихъ родныхъ. Тетка ваша, по смерти дяди, продала его торговое дѣло и пошла по. такому постыдному пути, о которомъ скромность не позволяетъ мнѣ распространяться. Въ настоящее время она живетъ тѣмъ, что сдаетъ меблированныя комнаты. Сестра ваша, какъ вы, вѣроятно, уже знаете, вышла замужъ за богатаго человѣка и живетъ въ Коимбрѣ. Хотя въ бракѣ слѣдуетъ цѣнить выше всего не богатство, а другія блага, я считаю, однако, важнымъ для будущаго, чтобы вы, мой дорогой сынъ,-- знали объ этомъ обстоятельствѣ. Продолжайте итти по пути добродѣтели и вѣрьте, что наша святая профессія даетъ истинное счастье, когда мы понимаемъ, какой бальзамъ вливаетъ въ душу служеніе Богу. Затѣмъ прощайте, мой дорогой сынъ и молодой коллега.-- Лизетъ.
P. S. Фамилія мужа вашей сестры -- Тритозо".
Черезъ два мѣсяца по полученіи этого письма Амаро получилъ приходъ въ мѣстечкѣ Ферао, въ горахъ, и пробылъ тамъ отъ октября до весны. Это былъ маленькій поселокъ, гдѣ жили одни пастухи. Амаро провелъ зиму въ бездѣльѣ, зѣвая у камина и прислушиваясь въ завыванію вѣтра. Весною онъ написалъ сестрѣ, жалуясь на бѣдность; та прислала ему двѣнадцать золотыхъ на поѣздку въ Лиссабонъ для хлопотъ о переводѣ въ другой приходъ. Амаро немедленно отправился въ путь. Свѣжій горный воздухъ благотворно подѣйствовалъ на его здоровье; онъ окрѣпъ, загорѣлъ и сталъ держаться прямѣе.
По пріѣздѣ въ Лиссабонъ онъ розъискалъ тетку. Она сильно постарѣла и стала ханжею (хотя продолжала пудриться), и потому приняла Амаро съ радостнымъ благоговѣніемъ.