Церковь дрожала отъ громкихъ звуковъ органа, хорѣ пѣлъ полнымъ голосомъ, а наверху, передъ оркестромъ капельмейстеръ отчаянно размахивалъ вмѣсто палочки сверткомъ нотъ, въ пылу музыкальнаго возбужденія.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Амелія вышла изъ церкви очень блѣдная и усталая.
За обѣдомъ у каноника дона Жозефа сколько разъ принималась бранить ее за то, что она не открываетъ рта. Амелія дѣйствительно молчала, но ея нога подъ столомъ не переставала тереться и прижиматься къ ногѣ Амаро. Было уже темно, и на столѣ стояли зажженныя свѣчи. Каноникъ открылъ бутылочку вина -- правда, не 1815 года, но все-таки 1847-го. Амаро произнесъ тостъ за здоровье дорогой и уважаемой хозяйки, къ великому удовольствію доны Жозефы, которая выглядѣла чудовищемъ въ своемъ зеленомъ платьѣ. Ей было очень жаль, что обѣдъ не удался въ этотъ день... Гертруда стала готовить спустя рукава и чуть не пережарила утку...
-- Ахъ, что вы, сеньора! Утка была восхитительна!-- успокоилъ ее отецъ Амаро.
-- Это очень любезно съ вашей стороны, падре. Хорошо, что я во время присмотрѣла за уткой. Не скушаете-ли еще ложечку лапши?
-- Нѣтъ, спасибо, довольно, сеньора.
-- Ну, такъ еще стаканчикъ моего вина 1847 года,-- сказалъ каноникъ.
Онъ медленно отпилъ самъ большой глотокъ, вздохнулъ съ наслажденіемъ и усѣлся въ креслѣ поудобнѣе.
-- Хорошее винцо! Для такого, стоитъ жить.