Амелія и сеньора Жоаннера согласились съ нею. Дона Марія была богата и могла устраивать свой домъ, какъ хорошая христіанка.
-- Да, да, я истратила на свою гостиную нѣсколько сотъ тысячъ {100.000 рейсъ составляютъ около 200 рублей. Прим. перев.} рейсъ. Недешево обошлась мнѣ эта комната.
Но было уже поздно, и женщины отправились втроемъ въ соборъ, чтобы успѣть занять мѣста у главнаго алтаря.
На площади онѣ увидали, дону Жозефу Діасъ, которая чуть не бѣжала, боясь опоздать къ обѣднѣ; накидка ея съѣхала на-бокъ, перо на шляпѣ сломалось и безсильно висѣло. Она волновалась все утро изъ-за прислуги! Надо было приготовить все къ обѣду... Охъ, она-была такъ возбуждена, что даже обѣдня, кажется, не могла успокоить ее...
-- У насъ обѣдаетъ сегодня отецъ Амаро. Вы, вѣдь, знаете, у него заболѣла прислуга. Ахъ, я и забыла: братецъ просилъ, чтобы ты тоже пришла къ обѣду, Амелія. Онъ сказалъ: пусть будутъ двѣ дамы и два кавалера.
Амелія радостно засмѣялась.
-- А ты, сеньора Жоаннера, приходи за нею вечеромъ. Охъ, Господи, я такъ быстро одѣлась, что, кажется, юбка сейчасъ упадетъ!
Когда четыре женщины вошли, соборъ былъ уже полонъ народу. Служба была очень торжественная, и, несмотря на то, что это не полагалось по ритуалу, въ соборѣ игралъ оркестръ изъ скрипокъ, віолончели и флейты. Алтарь былъ разукрашенъ по-праздничному и сіялъ бѣлизною. Въ вазахъ возвышались огромные букеты цвѣтовъ и вѣтвей; пламя двадцати большихъ свѣчей поднималось до самой дарохранительницы.
Амелія слушала обѣдню въ какомъ-то оцѣпенѣніи, не спуская глазъ съ отца Амаро. Каноникъ недаромъ говорилъ, что Амаро служилъ обѣдню, какъ великій артистъ. Съ какимъ достоинствомъ и благородствомъ склонялся онъ передъ діаконами! Съ какимъ благоговѣніемъ простирался онъ передъ алтаремъ, чувствуя себя презрѣннымъ рабомъ предъ лицомъ Бога и его небеснаго двора! Но особенно хорошъ былъ онъ, благословляя народъ; онъ медленно проводилъ рукою по алтарю, словно собирая съ него милосердіе Христа, и простиралъ ее надъ моремъ склонявшихся головъ. Въ такія минуты Амелія особенно любила его, вспоминая, какъ пожимала потихоньку эти святыя руки подъ столомъ во время игры въ лото. А голосъ, которымъ онъ называлъ ее голубушка и дорогая, произносилъ теперь святыя слова и казался ей нѣжнѣе и пріятнѣе пѣнія скрипокъ и звуковъ органа.
Лицо ея озарилось счастливою улыбкою, и она не отрывала глазъ отъ тонкаго профиля, красивой головы и золотыхъ одѣяній Амаро. Ей вспомнилось, какъ она увидѣла его первый разъ на улицѣ Милосердія съ сигарой во рту. Какой романъ начался у нихъ съ того дня! Она перебрала въ умѣ прыжокъ черезъ изгородь въ имѣніи, сцену смерти тетки, поцѣлуй въ кухнѣ... Господи, какъ кончится все это? У нея являлось желаніе молиться; она перелистывала молитвенникъ, но въ головѣ ея всплывали слова Либаниньо: "у отца Амаро такая бѣлая кожа, какъ у архангела"... Она сгорала отъ безумнаго желанія, но рѣшала, что это искушеніе діавола, и старалась отогнать его, устремляя взоръ на алтарь, гдѣ отецъ Амаро кадилъ ѳиміамъ... Нѣжная дымка поднималась, словно знаменіе съ неба, окутывая алтарь бѣлою пеленою, и священникъ являлся въ глазахъ Амеліи преобразившимся, божественнымъ существомъ... О, какъ обожала она его въ такія минуты!