XVII.
Взглянувъ утромъ на часы и видя, что приближается часъ обѣдни, Амаро весело соскочилъ съ постели. Онъ накинулъ на плечи старое пальто, служившее ему халатомъ, и вспомнилъ то утро въ Ферао, когда онъ проснулся въ ужасномъ состояніи, согрѣшивъ наканунѣ, впервые послѣ посвященія въ духовный санъ, на соломѣ въ конюшнѣ съ крестьянкой Жоанной. У него не хватило духу служить въ то утро обѣдню съ тяжелымъ грѣхомъ на душѣ; онъ считалъ себя опозореннымъ, отвратительнымъ человѣкомъ, заслужившимъ адъ своимъ гадкимъ поступкомъ. О, это было во времена его невинности и чрезмѣрной щепетильности! Теперь онъ прозрѣлъ и видѣлъ, что аббаты, каноники и кардиналы грѣшили не на соломѣ въ конюшнѣ, а въ удобныхъ альковахъ, съ ужиномъ подъ рукою. И церкви не рушились, и никому не посылалась кара съ неба.
Отца Амаро безпокоило теперь вовсе не это, а Діонизія, ходившая b кашлявшая на кухнѣ. Онъ не рѣшался попросить теплой воды для бритья, не желая видѣть передъ собой физіономіи этой бабы, невольно узнавшей его тайну. Въ ея умѣніи молчать онъ не имѣлъ основанія сомнѣваться, такъ какъ подобныя дѣла составляли ея профессію, и нѣсколькихъ золотыхъ было бы вполнѣ достаточно, чтобы обезпечить себѣ ея молчаніе. Но священника тяготило сознаніе того, что сожительница чуть-ли не всѣхъ перебывавшихъ въ Леріи представителей гражданской и военной власти знаетъ о его слабости, о страстной любви, зажигавшей его тѣло подъ рясою. Ему было бы менѣе непріятно, если бы свидѣтелемъ его любовнаго порыва наканунѣ былъ отецъ Натаріо или Сильверіо. По крайней мѣрѣ, такое дѣло не вышло бы изъ круга священниковъ.
-- Ничего не подѣлать! Дамъ ей золотой и заставлю молчать,-- рѣшилъ Амаро.
Кто-то осторожно постучался въ дверь спальни.
-- Войдите!-- крикнулъ Амаро, быстро наклоняясь надъ письменнымъ столомъ, словно онъ былъ очень занять своими бумагами.
Діонизія вошла, поставила кувшинъ съ водою на умывальникъ, откашлялась и заговорила, стоя позади Амаро:
-- Знаете, падре, такъ дольше нельзя дѣлать. Прохожіе видѣли вчера, какъ барышня вышла отъ васъ. Это очень серьезно, голубчикъ мой... Для общаго спокойствія необходимо соблюдать глубокую тайну!
Нѣтъ, онъ не могъ принуждать ее къ чему-нибудь, брать верхъ надъ нею! Она сама втиралась въ его интимныя дѣла и въ довѣріе, хотѣлось ему этого или нѣтъ. Самыя слова ея, произнесенныя тихимъ шопотомъ, обнаруживали профессіональную осторожность и убѣдили отца Амаро въ крупныхъ выгодахъ ея сообщничества.
Онъ обернулся къ ней, густо покраснѣвъ.