Этотъ вопросъ заботилъ теперь отца Амаро больше всего.
Дядя Эшгельашъ считался среди соборнаго причта угрюмымъ человѣкомъ. Онъ лишился одной ноги, упавъ разъ съ лѣстницы при подъемѣ на колокольню, и ходилъ на костыляхъ. Нѣкоторые священники полагали даже, что онъ не долженъ служить въ церкви съ такимъ недостаткомъ, и когда Амаро получилъ назначеніе въ Лерію, хромому пришлось обратиться къ покровительству сеньоры Жоаннеры и Амеліи, чтобы сохранить за собою веревку колокола, какъ онъ выражался. Дядя Эшгельашъ, вдовецъ, жилъ одинъ съ пятнадцатилѣтней дочерью, съ дѣтства разбитой параличомъ. "Діаволъ не терпитъ здоровыхъ ногъ въ нашей семьѣ", говорилъ обыкновенно звонарь. Несчастье сдѣлало его угрюмымъ и молчаливымъ; въ городѣ говорили, что дочь Антонія (отецъ называлъ ее Тото) изводила его ужасными капризами, плачемъ и крикомъ. Докторъ Гувеа называлъ ее истеричкою, но люди здравомыслящіе были увѣрены въ томъ, что Тото одержима бѣсомъ. Ее окропили какъ-то разъ святою водою, но безрезультатно. По правдѣ сказать, никто въ городѣ не зналъ, въ чемъ проявляется одержимость больной. Донѣ Маріи кто-то сказалъ, что Тото воетъ волкомъ, а дона Жоакина Гансозо увѣряла, что она раздираетъ себѣ тѣло ногтями. Когда спрашивали отца о здоровья дочери, онъ только отвѣчалъ сухо:
-- Ничего.
Звонарь проводилъ обыкновенно все свободное время съ дочерью, уходя лишь изрѣдка въ аптеку за лекарствомъ или въ кондитерскую за пирожными. Во всемъ этомъ уголкѣ во внутреннемъ дворѣ, сараѣ, у высокой ограды, поросшей вьющимися растеніями, и въ домикѣ звонаря въ глубинѣ -- царила день и ночь полнѣйшая тишина. Дядя Эшгельашъ неизмѣнно сидѣлъ у плиты съ трубкою во рту, печально сплевывая въ сторону
Каждое утро онъ почтительно и благоговѣйно слушалъ обѣдню, которую служилъ Амаро. Одѣваясь въ это утро въ ризницѣ и услышавъ стукъ костылей на каменныхъ плитахъ дворика, Амаро принялся обдумывать свой планъ. Нельзя было попросить у дяди Эшгельаша его домикъ иначе, какъ для религіозныхъ цѣлей.?. А какая цѣль метла быть лучше, чѣмъ приготовленіе, вдали отъ мірской суеты, нѣжной души къ святой монастырской жизни?
Когда звонарь вошелъ въ ризницу, Амаро поздоровался съ нимъ очень привѣтливо и сказалъ, что онъ прекрасно выглядитъ. Во время службы, оборачиваясь къ молящимся, онъ неизмѣнно смотрѣлъ на звонаря, словно служилъ обѣдню для него одного, и закончилъ точно такъ-же, медленно повернувшись въ сторону дяди Эшгельаша и какъ бы изливая на него одного все милосердіе Божіе.
-- А теперь, дядя Эшгельашъ,-- сказалъ священникъ шопотомъ, войдя въ ризницу:-- ступайте, подождите меня во дворѣ. Намъ надо поговорить.
И онъ скоро вышелъ къ нему съ серьезнымъ лицомъ, произведя этимъ сильное впечатлѣніе на звонаря.,
-- Надѣньте шляпу, полно, полно, дядя Эшгельашъ. Мнѣ надо поговорить съ вами объ одномъ серьезномъ дѣлѣ... попросить у васъ услуги...
-- Пожалуйста, падре... Чѣмъ могу служить?