-- Зачѣмъ вамъ это знать? Да, исповѣдалась... Это не позоръ.
-- И ты призналась во всемъ, во всемъ рѣшительно?-- спросилъ онъ, стиснувъ зубы отъ бѣшенства.
Она смутилась и тоже перешла на ты.
-- Ты-же самъ говорилъ мнѣ много разъ, что нѣтъ тяжелѣе грѣха, какъ скрывать что-нибудь отъ исповѣдника!
-- Негодная!-- заревѣлъ Амаро, пожирая ее глазами. Несмотря на гнѣвъ, туманившій его разсудокъ, онъ находилъ ее похорошѣвшею; тѣло ея округлилось, губы порозовѣли на деревенскомъ воздухѣ и вызывали въ немъ желаніе укусить ихъ.
-- Послушай,-- сказалъ онъ, въ порывѣ животнаго желанія.-- Дѣло сдѣлано. Мнѣ безразлично теперь. Исповѣдуйся самому діаволу, если желаешь. Но ко мнѣ ты должна оставаться такою, какъ была.
-- Нѣтъ, нѣтъ,-- возразила она энергично и сдѣлала нѣсколько шаговъ по направленію къ дому кузнеца.
-- Подожди, поплатишься ты за это, проклятая,-- процѣдилъ священникъ сквозь зубы, повернувшись и уходя по дорогѣ въ глубокомъ отчаяніи.
Онъ почти бѣжалъ до города въ порывѣ негодованія, обдумывая планы мести, и пришелъ домой измученный, съ букетомъ розъ въ рукахъ. Дома, въ одиночествѣ, ему стало ясно, что онъ безсиленъ. Что дѣлать? Разсказать въ городѣ, что Амелія беременна? Это значило выдать себя самого. Распустить слухъ о томъ, что она въ связи съ аббатомъ Феррао? Но семидесятилѣтній старикъ былъ такъ безобразенъ и славился такою безупречною жизнью, что никто не повѣрилъ-бы этой нелѣпости... А потерять Амелію, отказаться отъ надежды сжимать въ объятіяхъ ея бѣлоснѣжное тѣло, это было выше его силъ. Нѣтъ, надо было упорно преслѣдовать ее и возбудить въ ней то желаніе, которое мучило его теперь больше, чѣмъ когда-либо.
Онъ провелъ всю ночь за письменнымъ столомъ и написалъ Амеліи нелѣпое письмо въ шесть страницъ, полное страстной мольбы, восклицательныхъ знаковъ и угрозъ самоубійства.