-- Нѣтъ, живой. Мальчикъ.
И она тихонько закрыла дверь въ тотъ моментъ, когда собаки начали лаять, услышавъ шумъ.
Ребенокъ, прижатый къ груди Амаро, разсѣялъ, словно вихрь, ею преступныя мысли. Не давать-же его этой фабрикантшѣ ангеловъ, которая бросила-бы его въ оврагъ или дома въ отхожее мѣсто. О, нѣтъ, это его родной ребенокъ.
Но что-же дѣлать? Бѣжать въ Пояишь за другою кормилицею было уже поздно... Въ городъ нельзя было унести ребенка... О, какъ бѣшено хотѣлось ему постучать въ дверь, броситься въ комнату Амеліи, положить ей ребенка въ теплую постель и остаться тутъ-же съ ними двумя! Но объ этомъ не могло быть и рѣчи: онъ былъ священникомъ! Проклятая религія губила его!
Изъ свертка послышался слабый пискъ. Амаро побѣжалъ къ сараю и чуть не натолкнулся на Карлоту, немедленно завладѣвшую младенцемъ.
-- Вотъ онъ,-- сказалъ священникъ.-- Но послушайте: теперь все измѣнилось. Я не желаю, чтобы ребенокъ умеръ... Вы должны выростить мнѣ его. Забудьте о нашихъ сегодняшнихъ переговорахъ. Онъ въ вашихъ рукахъ, выходите его.
-- Будьте покойны, будьте покойны,-- поспѣшно возразила женщина.
-- Послушайте: ребенокъ плохо завернутъ. Закутайте его въ мой плащъ.
-- Не безпокойтесь, все хорошо.
-- Вовсе нехорошо, чорта васъ побери! Это мой сынъ. Берите плащъ, я не желаю, чтобы онъ умиралъ.