Стадо необъятное (т. е. Персовъ и прочихъ Азіатовъ, бывшихъ въ войскѣ Ксеркса); или:
Отпустила (Персіянка) друга ложа
Яраго, во всеоружьи
Отходящаго на бой (Первый хоръ въ "Персахъ"); или:
А тѣ вотъ будто бы
Тунцевъ какихъ, или другую рыбу
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .били нашихъ (т. е. Персовъ. Разсказъ вѣстника о Саламинскомъ погромѣ. См. "Персы" Эсхила.); или вотъ Атосса говоритъ о сынѣ своемъ, Ксерксѣ:
Какъ пѣтухъ онъ пѣтушится, когда курица съ нимъ обокъ. (См. "Агам." Эсхила, экзодъ). Кромѣ того Ксерксъ въ "Персахъ." Эсхила, -- по словамъ вѣстника, -- разрываетъ одежды съ горя и громко воетъ, подобно женщинѣ, увидя съ своего золотаго трона, на вершинѣ Эгалейскаго холма,
Самъ онъ вотъ по малодушію воюетъ дома всё. ("Персы Эсхила"). Еще гаремная черта, напоминающая и Эгиста въ "Агамемнонѣ," о которомъ хоръ говоритъ: пораженіе своего войска. Наконецъ плачъ Ксеркса съ хоромъ, заключающій драму "Персы" и выставляющій чрезвычайно рельефно всю ничтожность владыки Персовъ, написанъ, вѣроятно, для потѣхи Аѳинской публики.}, индійскія напр. драмы, которымъ впрочемъ нельзя отказать ни въ прелести поэтическаго вымысла, ни въ роскоши колорита; во вторыхъ то, что Эсхилъ, весь сосредоточенный на идеѣ, мало обращаетъ вниманія на постепенное и подробное развитіе характеровъ, въ чемъ далеко превосходитъ его Софоклъ, у котораго грандіозныя, рѣзкія очертанія, быть можетъ, мало по малу сглаживались, и достигаютъ наконецъ того совершенства, которое мы чувствуемъ въ чертахъ глубоко-обдуманнаго и постепенно-развитаго характера Антигоны, проявляющаго себя самоотверженіемъ, напоминающимъ христіанскихъ мучениковъ, которые доказали на дѣлѣ, что безуміе самоотверженія разумнѣе обыкновенной человѣческой мудрости. Въ созданіи характеровъ нѣтъ равнаго Софоклу между древними писателями; а между тѣмъ, чуждый граціи въ созданіи характеровъ, Эсхилъ, поражая насъ рельефно, рѣзко очерченными картинами главнѣйшихъ преходящихъ фазовъ человѣческой жизни, блаженства, страданія и возрожденія посредствомъ страданія и смерти, какъ въ "Прометейѣ", или посредствомъ страданія и долговременнаго раскаянія, какъ въ "Орестейѣ" {Уголовный процессъ Ореста стоитъ особой статьи, при чемъ, вспомнивъ о древнѣйшемъ учрежденіи въ Аѳинахъ, объ уголовномъ судилищѣ Аѳинскомъ, именно объ Ареопагѣ, который, по миѳу, рѣшалъ дѣло Ореста, невольно представляешь себѣ современниковъ, русскихъ людей XIX в., у которыхъ только что возникаетъ подобное Ареопагу учрежденіе. Мы говоримъ здѣсь о такъ называемыхъ, будущихъ присяжныхъ засѣдателяхъ. Будутъ ли они несонливыми судіями, а главное, неподкупными и справедливыми, это еще пока вопросъ; но нѣсколько анекдотовъ завѣщанныхъ намъ древностью объ Ареопагѣ (если они дѣйствительно вѣрно переданы), доказываютъ несонливость, а, главное, неподкупность и правдивость ареопагитовъ.}, возбуждая въ насъ состраданіе и ужасъ, потрясая до глубины душу зрителя, кромѣ языка смертныхъ, зналъ еще языкъ небожителей.