-- Бедная Берточка! Бедная Берточка! Но... какой вы друх! Но какой вы друх, Сидор Иванович! Вас сделают старшим городовым. Вас сделают околоточным надзирателем!
Сидор Мушка довольно закашлялся и пошевелил свое прямое, огромное, как несгораемый шкаф, тело:
-- Куды-ы уж! В будке бы оставили!
Эсфирь Марковна дружески погладила по рукаву Сидора Мушку, сунула ему в руки деньги и благодарно проговорила:
-- Сидору Ивановичу надо рублик! Сидору Ивановику надо рублик!
В ноябре луна луне кинула погоду. Заморозило ровно, крепко, хозяйски. В люке было холодно. В очередь, когда стирала белье Лия, у Боброва на рубашке была кровь, и он кашлял ночами, как в кадушку. Грудь пела и скрипела и бухала от кашля.
-- Не брызжись, Бобер! -- говорил Ваня Галочкин. -- Брызга у тебя вредная.
Топили квартиру сухим,- стойким березняком. Печи закрывали горячими, как каменка в бане, а выдувало, а выносило тепло через старые пазы и рамы: топили улицу. Ночами дежурили в чулане в шубах и дули на коченевшие руки. Ахумьянц дрожал и не мог согреться под двумя фуфайками.
Тогда, утром, в канун зимнего Николы, только открыли "Венский шик", в дверь пролез Сидор Мушка.
-- Арошу-то?.. Зачистили: туда ему и дорога. Ночью обыск делали. В участке сидит.