Приходили новые встречи на тех же вечерних улицах, на бульварах, в скверах. В осенние вечера сквозь частое сито струил ленивый Дождь, сидели урывками под развернутым зонтом на бульваре. Лия дрожала от холода и, бурно ластясь, шептала:
-- Мигий! Мигий! Мигий!
У него подсыхали губы, опьянело руки искали груди, живот и тянули к себе.
-- Лиечка! -- задыхался Алеша и не договаривал, и глаза видели нагое смуглое тело Лии.
Доцветала рожь второго лета, как отставляли в "Венском шике" столик от окна и навешивали темную занавеску. Серый жеребец ускакал по большаку за подгородное село Верею и задохся во ржах, роняя легкую пену усталости на желтую криулину дороги. Жеребец шел вразвалку по большаку, остановился -- и вдруг свернул на ржаной проселок. Алеша подергал вожжами, но Лия вгляделась в зыбившую под ветром спину ржаных полей и устало сказала:
-- А там очень красиво! Поедем туда! Брось вожжи!
Жеребец шел шагом по узенькому рубчику проселка, а колеса пролетки катились по глубоким колеям и осыпали за собой мелкий хрустящий камень. Пролетка наклонялась в глубоких колеях набок.
-- Но ты посмотри, какая умная лошадь, -- говорила Лия, -- она выбирает дорогу... идет, как по половичку!
Ржаные поля спустились с пригорка и разорвались зеленой неширокой низиной луговины, а дальше подымались на горку опять поля, шатавшиеся из стороны в сторону высокими колосьями.
-- Лиечка, мы забрались далеко, -- сказал он, -- до Вереи будет версты три. А дальше Семигородние леса. Не поворотить ли назад?