-- Нет, нет, я устала сидеть. У меня устала спина. Давай тут отдохнем. Пусти лошадь на луг -- пускай она покормится. Трава густая, вкусная. А мы пройдемся.
Алеша огляделся вокруг. Лия в тревоге вытянулась.
-- Луг еще не кошенный, -- сказал он, -- могут увидеть мужики. Да, никого, можно! Луг верейских мужиков. Они -- богачи! Можно немного и потравить.
Они вышли из экипажа и пустили лошадь в ложбину. Жеребец потянулся к траве. Мотая головой и звякая уздечкой, он стал жадно рвать скрипевшую на зубах траву. Вечереющее небо высоко плыло над головами. По дуге ржаных полей солнце скатывалось в кужлявые темно-синие глыбы облаков. Нижней своей гранью солнце задевало за рожь, -- и вдали колосья багровели, как тысячи зажженных свечей с колеблемым пламенем.
-- Алеша, -- нежно прошептала Лия, -- будто рожь идет на нас... катится с горки,., плещется... даже страшно.
Алеша глубоко вздохнул и молодо, задорно выкрикнул. Голос полетел по ветру, навстречу колосьям, закружился около них, жеребец вздрогнул и перестал рвать траву.
Она поморщилась и недовольно дернула его за рубашку:
-- Не кричи! Вечером лучше говорить тише.
Они сели на узкую межу. Рожь изгибалась над межой и звенела тишайшим неумолкаемым звоном, будто из каждого колоса дул легкий ветер, и усики колосьев терлись друг о друга, шуршали...
Солнце спустилось наполовину в облака огромным малиновым куполом. И шел от него малиновый ясный свет и скользил по спинам полей дрожащими, переливающимися вуалями. Купол медленно погружался в облака, темнел, густел, израстал... И вот небольшой каравай хлеба постоял на облаках -- и потонул, опустился на золотых цепях лучей в раздавшиеся облака. Тогда облака и тут и там вспыхнули: будто выросли всюду клумбы, будто еще выше поднялась хрустальная крыша неба и раскрылась бесконечная оранжерея с грядами причудливых цветов и деревьев.