-- Мы посмотрим! Мы посмотрим! -- сердился жандарм, уходя из камеры.
Поднимали с кровати Кукушкина и в первый и в последний сон. Вели к жандарму.
-- Вы думаете, мы не знаем, что Просвирнина убил Егор Яблоков? Знаем, знаем... Мы знаем все. И вы напрасно упорствуете! Хе-хе!
Кукушкина, наконец, перестали водить на допросы. Жандарм больше не приходил. И когда он перестал приходить, вдруг Кукушкину показались еще молчаливее камера, еще страшнее эти облупленные старые стены. Кукушкин вгляделся в один крошащийся у окна кирпич стены, потрогал его холодное темя, а из выдолбинки выползла жирная белобрюхая мокрица. Кукушкин поморщился от боли, как отбегала, шевеля задом, мокрица по стене. Никто не заглядывал в камеру, будто за стенами камеры была безлюдная пустота, не было ничего, некому было придти оттуда, и никто больше никогда не придет.
Кукушкин вызвал жандарма.
-- Я же сам, сам принес вам деньги! -- закричал Кукушкин. -- Вы записали это?
-- А как же? -- холодно ответил жандарм. -- Вас заела запоздалая совесть: вы и принесли деньги. Это в судебной практике довольно обыкновенно. Это часто бывает. Преступник приходит и признается. Вон в деревне мужики каются перед всем народом... Больше ничего не имеете сказать?
Страх закричал в сердце сразу. Кукушкин давно выглядел каждую ложбинку стен, каждое клопяное пахучее пятно, каждый грибок сырости, наползавший с полу -- и тогда месяцы обернулись годами, и он забился с головой под подушку, рыдал под ней -- и опять позвал жандарма.
-- Вы эту шапочку знаете?
Жандарм нежно подбросил на ладони меховую шапку с кожаным верхом и серым кантом на сшивах. Кукушкин удивился.