Первая суббота непоправимо подползала к Кукушкину. Злость прошла, остался стыд и позор. Но в субботу после шабаша он пришел в жандармское и стал у дверей в кабинете.
-- Показания надо давать в письменной форме, -- строго выговорил жандарм. -- Вы скупы на показания... Что вы молчите?
Кукушкин пошевелился и трудно передохнул.
-- Все... было... благополучно...
-- Странно! Мы от других агентов имеем другие сведения. Помните, -- и жандарм сжал кулак, -- помните наши условия: или свобода, или опять камера и... Сибирь! Привыкайте к работе... заводите разговоры... проникайте в кружки, на собрания... Мы следим за вами. Не думайте увиливать! Побольше, побольше инициативы, Кукушкин! А то...
Жандарм встал и подошел к нему вплотную.
-- А то рабочие узнают про вашу секретную службу... Мы... сумеем распространить среди них... через наших старых агентов такой... маленький, маленький слушок... Да-с! Выбирайте! Вот! Ага! Уже страшно?
Кукушкин прислонился к двери и побелел, отталкиваясь от жандарма вытянутыми в ужасе руками.
-- Да. Мы были слишком к вам доверчивы, -- садясь на стул и упираясь глазами в Кукушкина, весело заговорил жандарм, -- предварительно не опросив как следует, конечно, в расчете на будущее, когда вы... Я хочу сказать... выкинете из головы всякие прежние бредни и будете служить, как подобает настоящему служаке. Что вы знаете о подпольной типографии? Не приходилось ли вам оказывать какие-либо услуги Арону Зелюку?
Кукушкин свободно ответил: