-- Во Иордане крещающися!
-- Отбарабанил!
Кукушкин отучился глядеть в глаза. Он скользил по сторонам и косил. 246
-- К носу, к носу гляди! -- шутил Тулинов. -- Видно, совесть нечиста! В тюрьме потерял... Ха-ха!
Кукушкин отшучивался. И Егор, и Тулинов, и Сережка, и Кубышкин расспрашивали. Старый Кубышкин позавидовал.
-- Дурень! Дурень! Этакое, можно сказать, навалилось счастье! И на-кася! Страм, а не поведенье! В лате-рею ведь выиграл, в латерею!.. Пошто, пошто было отдавать?
-- Через тебя и у нас шарили. У всех. Я в засаду попал. Зашел за тобой -- и чок... -- вспоминал Сережка.
Кукушкин молчал. Дежуря в будке, когда проходила вся смена и мастерские за спиной грохотали, шипели, шуровали, Кукушкин ежился на скамье, ныл молчаливыми думами, печально озирался, вздыхал, и будто кто-то говорил тихонько из каждой щели, из сучков, через крышу только одно слово:
"Серый! Серый! Серый!"
Он глядел из будки на высокое и чистое небо, на ку-жлявый в снегу город, но не было, но не приходила радость. Будка была той же камерой. Камерой казался и этот город. И это высокое чистое небо было крышей камеры. А не все ли равно: маленькая или большая камера для человека?